— Ладно. Когда вернется, напомни мне снова одеть ему колпак с бубенчиками. Для профилактики.
Мадвис кивнул, как будто речь шла о планах на пикник.
Дверь трапезной скрипнула. Я не стал оборачиваться — по шагам понял, что это хозяйка. Женщина лет пятидесяти, с лицом, которое помнило все грехи человечества, и фартуком, пережившим три войны.
— Кофе? — она поставила передо мной дымящуюся кружку.
— Спасибо.
— Слышала, у тебя ночью гости были, — она подмигнула. — Шумно веселились.
Я взглянул на дырку в рубашке.
— Не особо.
— Ну, если захочешь по-настоящему повеселиться… — она наклонилась, и от ее дыхания запахло луком и тмином, — у меня есть комната потише.
— Я пас.
Она фыркнула и ушла, оставив за собой шлейф угроз и обещаний «особого угощения».
Мадвис поднял бровь:
— Кажется, вы ей нравитесь.
— Я всем нравлюсь. Это проклятие.
Он хмыкнул и продолжил есть.
Через полчаса в дверь влетел Филгарт. Его плащ был в пыли, волосы торчали в разные стороны, а в руках он сжимал какой-то сверток, завернутый в тряпку.
— Господин! Я нашел…
— Мои носки? — перебил я.
Он замер, словно песик, пойманный на краже колбасы.
— Э-э… нет. Но зато вот это! — он развернул сверток с торжественным видом. Внутри лежала карта. Не географическая, а из колоды — старинная, с потрескавшимися краями «Правосудие».
Я взял ее. Карта дрогнула, как живая, и колода у меня на поясе заурчала, словно голодный зверь.
— Где взял?
— На рынке! Торговец сказал, что она ведет к великой силе!
— И ты поверил? — я посмотрел на него с жалостью. — Торговцы тут продают воздух в бутылках и совесть в кредит.
— Но… — Филгарт потупился. — Она же настоящая!
— Настоящая. И смертельно опасная. — Я сунул карту в колоду, которая тут же успокоилась. — Сколько заплатил?
— Три серебряных…
— И мои носки.
— Они… э… сгорели.
— Как?
— Торговец сказал, что это ритуал.
Я закрыл глаза, считая до десяти. Бессмертие не избавляет от желания придушить идиотов.
— Ладно. — Я встал. — Собирайся. Через час уходим.
— Куда?
— Туда, куда приведет эта карта. — Я ткнул пальцем в «Правосудие». — Надеюсь, там будет хоть один человек, который не достанет меня глупостью.
Вечером, когда команда отправилась готовиться к отъезду, я открыл шкаф. Дэфа сидела, скованная цепями, её маска восстановилась, но трещины светились яростью.
— Ну что, кукла, передумала? — бросил ей яблоко.
Она швырнуло фрукт в стену.
— Я убью тебя.
— Ты уже пыталась. — Я присел напротив. — Расскажи, что тебе обещали за колоду? Свободу?
Она промолчала.
— Свобода — иллюзия. — достал карту «Смерть», и Дэфа вздрогнула. — Ты часть этого. Как и я.
— Я не…
— Врешь. — я коснулся карты, и она вскрикнула от боли. — Твоя душа здесь. Ты будешь служить, или я разорву её на лоскуты.
Она посмотрела на меня с ненавистью, но кивнула.
— Хорошая девочка. — я захлопнул шкаф.
Мне уже порядком надоел этот город и я хотел как можно скорее покинуть его, но надо сначала забрать Пита из лечебницы. Я спустился по лестнице в холл гостиницы и вышел на улицу.
Город встретил меня привычным грохотом. Торговцы орали о свежих овощах, хотя их «свежесть» пахла, как гниль посреди лета. Нищие тянули руки, но я прошел мимо — милосердие не входило в мой список добродетелей. Терпеть не могу эту показушную суету. Все эти люди словно забыли, что мир — большая помойка, а они — всего лишь крысы в ней.
Лечебница, прилепившаяся к храму, белела впереди. Белые стены, витражи и запах… ладана, лекарств и отчаяния. Типичное место, где слабые умоляют о помощи, а сильные наживаются на их страданиях. Я толкнул дверь. За столом сидела монахиня — та самая, что вчера взялась за лечение Пита. Увидев меня, она вскочила, сложив руки, будто собиралась молиться или аплодировать.
— Он жив! — воскликнула она, и ее глаза блестели, как у ребенка, нашедшего монетку. — И уже ходит! Это чудо!
— Чудо — мои серебряные, которые вы вытянули за «лечение», — буркнул я, оглядывая зал. — Где бард?
Она не слышала сарказма. Вместо этого схватила меня за рукав и потащила по коридору:
— Сестры хотели вас поблагодарить! Вы спасли нас от тех… птиц.
— Птицы были скучными, — я вырвал руку. — И где Пит?
Она продолжала трещать, как сорока:
— Они нападали каждую ночь! Мы думали, это проклятие… Но вы их сожгли! Как?
— Огонь. Много огня. — Я остановился у двери палаты. — Концерт окончен. Где парень?
Пит сидел на кровати, доедая яблоко. Лицо больше не напоминало труп, румянец вернулся. Увидев меня, он ухмыльнулся:
— Господин! Слышал, вы тут фейерверк устроили. Жаль, я проспал шоу.
— Ты проспал бы и свою смерть, — я швырнул ему плащ. — Одевайся. Мы уходим.
Он ловко поймал одежду, вскочил на ноги — шатался, но стоял. Прогресс.
— Спасибо, — вдруг сказал он, серьезно глядя на меня. — Монахини рассказали… про птиц. И про то, как вы их спалили.
— Не благодари. Это стоило тебе сорока золотых.
— Сорока⁈
— Десять — за лечение. Тридцать — за моё благородство.
Он застонал, но тут в палату ввалились монахини. Три сестры, все в одинаковых серых одеждах, с лицами, полными благоговения. Одна несла корзину с хлебом, другая — свиток, третья — мешочек.