– Кушать хочешь? – наклонилась к нему женщина, её огромное лицо было смутно знакомым, но кто это? – Потерпи, моя маленькая, часто есть вредно! Давай, лучше покачаю, хорошо?
Она говорила мягко и тихо, едва шептала, с любовью и давно забытыми Антоном интонациями безбрежной заботы. Как мама. Как в детстве. Он едва не заплакал: глаза щипало, во рту так и перекатывалась эта непонятная штуковина. Мякиш пососал её и почти успокоился. Было дремотно и спокойно, но раздражали грубые чужие голоса совсем рядом.
– Проснулся? – спросил кто-то. – Дело хорошее… У нас ещё и водка осталась. Играть будешь?
На это что-то недовольно буркнула непонятная женщина, не мама. В воздухе висело позвякивание металла и тихий мерный стук колёс далеко-далеко внизу, под полом.
– Не шуми, не шуми, красавица! – успокоительно откликнулся всё тот же мужчина и хихикнул. – Игра мужицкая, сложная. Не для тебя.
Антона не отпускало ощущение, что где-то он всё это слышал. Вообще, всё, слово в слово. Но сытая дремота, сопровождаемая покачиванием на руках и этой скользкой штуковиной во рту, уносила его дальше, дальше… Остальное звучало сквозь сон; фразы звенели и падали, как с трудом прорывающиеся из окружения бойцы в изнеможении на землю.
– А ты, профессор, хлебнёшь? – не унимался мужчина, но голос его даже успокаивал, заставляя заснуть крепче.
«Только почему – маленькая?!».
Мысль мелькнула и задремала вместе с остальными.
– Восьмой раз повторяю, Вадим, я не профессор. Мало ли, что вид умный, а так я пылесосы продаю. – Ответил некто вежливый.
– Ваддик, – подчеркнул грубый. – Будь добр не коверкать! Хорошо берут? – Раздался плеск жидкости и постукивание стаканов. – А то я этот… временно неработающий. А с напиточком мог бы и подмогнуть, не брезговать.
– Плохо, – отрезал вежливый и после паузы добавил. – И пить не буду!
«Странные люди, молоко не хотят. Тёплое, вкусное…» – подумал сквозь сон Мякиш.
– Ну… За дорогу! – произнёс ещё один голос. От его звучания стало не по себе, но и просыпаться лень. Говорит и пусть говорит, и пусть говорит, и пусть…
– Так, тебе, мадонна, и не предлагаю, – сказал грубый. Мама чуть вздрогнула и начала качать Антона немного быстрее. Но ничего не ответила.
– Где едем-то? – вдруг спросила женщина, но не мама, звякнув спицами.
– Иди пойми – где… – протянул грубый. – По маршруту идём.
Внезапно, словно спохватившись, включились сразу радио и вентиляция. «По-о-олюшко, по-оле!..» – немузыкально завизжала незнакомая девушка. Мякиш вздрогнул, но не проснулся окончательно, хотя и приоткрыл один глаз. Его лицо обдували смешанные потоки воздуха: и горячего, и холодного сразу.
– Едем мы, едем, едем – а кругом колхозы, наши, девушки, колхозы, – с лёгкой хрипотцой подпел радио вежливый. – Эх, да молодые наши села!
«Какая дурацкая песня! Век бы не слышать».
Дальше сон захватил его полностью, пленил и унёс с собой в страну ярких бессмысленных образов. Что-то прыгало вокруг, качалось на ветках, пахло мамой и чем-то вкусным. Ещё, ещё, ещё…
– Сам ты петушок. Давай, сдавай.
– Ты кого петухом назвал, гнида? Отвечаешь за слова-то, козёл?
– Молодые люди, не надо… Я вас умоляю.
Слова во сне казались разноцветными пятнами: чёрными и угловатыми, серыми, растерянно-коричневыми. Хотелось, чтобы все замолчали, не надо так. Нельзя!
– Чего чешешься? – сказал грубый. – Играть-то будем?
– Будем, – это знакомый голос. Но чей?
Мякиш недовольно поворочался, мотнул головой, пошевелил губами, хмурясь. Не просыпаться же из-за такой малости!
– Билет на аттракционы. Цена двадцать копеек.
– Раритет. Продаёшь?
– Позвольте взглянуть? У меня один мнэ-э-э… знакомый собирает. Могу предложить.
– Нет. Нет-нет! Не позволю.
«Да что за бестолковые люди… Сколько можно говорить ни о чём!».
– Граждане, – сказала противно женщина, но не мама. И не старая со спицами. Другая. – Кто до Насыпного? Не проспите. Стоянка две минуты.
– Да, да! Я туда. Не успеем поиграть, Ваддик, выходить мне пора.
– Всяко бывает. Может, позже встретимся, сыграем.
Мякиш не выдержал и открыл глаза. Потолок высоко-высоко, люди огромные, словно он попал в царство великанов. И старые – он видел морщины, видел седые волосы той женщины, что не мама. Грубый оказался лысым, в полосатой майке с длинными, закатанными по локоть рукавами. В его поросших рыжей шерстью руках так и мелькали карты.
А потом Антон перевёл взгляд и вздрогнул. На него смотрел он сам: как в зеркале, невозможно ошибиться. Мякиш выплюнул соску – ну да, это была именно она, с красной ручкой бантиком – и закричал:
– Не ходи туда, не ходи! Тебя убьют!
Вместо этой несложной, но вполне осмысленной фразы, послышался истошный рёв младенца. Они часто так кричат, без видимых причин, просто от ужаса попадания в этот мир – несправедливый и жестокий.
Сам он, взрослый, некрасивый, в кожаной коричневой куртке мешком и с сумкой на плече, пожал плечами, глядя в глаза. Ну да, он тоже слышал только детский визг, ничего более.
Он не поймёт.
Люди часто не понимают детей, а потом уже – поздно.
