Санитары были без оружия, но при этом многочисленны и настроены недобро. Стояли плотно, локоть к локтю, сливаясь в единую массу. Какого-либо главного в их отряде не наблюдалось, поэтому Мякиш даже не знал, к кому обратиться, чтобы на время заморочить голову. Было бы место нормально – сиганули бы в реку и поплыли, а там как повезёт. Но здесь-то не прорвёшься. Видимо, зная это, загонщики даже не стали перекрывать дорогу к парапету, за которым виднелись ленивые волны: обступили полукольцом и замерли, словно ожидая чего-то.
Маша крепко прижалась к Мякишу и застыла, напряжённая, натянутая как стрела. Лерка схватила за руку своего друга, а Геннадий остался один. Впрочем, зачем ему кто-то, если недоступная любовь хоть и рядом, но не с ним.
– Заставили нас побегать, заставили, – ворчливо сообщил кто-то. – Вот так вербуешь их, выявляешь, а они потом тараканами разбегаются по родному городу. Чего глядишь, лобастый? Это я, Женя.
Это и вправду был хозяин «Пожалуйте добровать», всё такой же длинный и нескладный, радушный на вид, но теперь в розовых очках санитара. Агент под прикрытием. Но хотя бы разговаривает, в отличие от похожих на испуганных роботов остальных.
Мякишу стало тошно от происходящего. Мало того, что политика ему как шла, так и ехала, а когда это всё густо замешано с обыкновенной провокацией – так и вовсе гадко воняет.
– Чего ждать-то, пошли! – скомандовал Женя, махнув толстой вялой рукой. – Лечебница ждёт. Посидите там годок-другой, подумаете, а там и сами станете верными поклонниками карантинной монархии и лично Его.
– Славься! – дружно гаркнули санитары. Надо же, говорящие…
– Нехорошо получилось, – заметила Лерка. – Никакого пост-феминизма, сплошная махровая маскулинность.
– Чего это вдруг?! – обиделся Женя, крутя головой, словно воротник рубашки стал ему тесен. – Ты же, Валерия, сама в прошлом мужчина, как ты можешь так говорить?
Толик вырвал руку из пальцев подруги и с опаской глянул на неё.
– Разделяй и жлобствуй? Ну да, знакомая тема, – лениво откликнулась Лерка. – Только здесь не прокатит. Мы же здесь все – не те, кем кажемся. Это Мякишу спасибо и поклон в пояс, такую проекцию на реальность наложил, что сам скоро спятит.
Антон понял, что ничего не понял. Задача в данный момент была одна-единственная, да и та нерешаемая. Надо уходить, надо забрать ребят с собой, но как? Он даже под ноги посмотрел: нет ли подходящего люка. Увы. Ровный гранит, пригнанные встык друг к другу блоки, ажурный чугунный парапет, река и – санитары. Вот и весь расклад.
– Слушай, Женя… А вот командир у вас кто? Начальник, вождь, блок-фюрер, а? Мне бы с главным каким поговорить, обсудить всё, поразмыслить. Есть мнение, что это будет важно и для вас, и для нас.
Женя рассмеялся. Противно, гаденько, словно захлёбываясь дребезжащим, как телефонный звонок, хохотком.
– Вот ты, Антон, второй круг уже проходишь – не особо успешно, но сейчас не об этом – а так ничего и не понял? Нет здесь главных. Нет второстепенных. Если хочешь знать, здесь вообще ничего нет. Ну, почти. И твоё-то существование сомнительно, а ты ищешь ответы в самих вопросах. Это как у рыбы спрашивать, зачем коту рога.
Полукольцо напряглось, сдвинулось ещё на шаг, заставляя друзей прижаться друг к другу. Мякиш тоскливо глянул на реку: пара шагов, перемахнуть через парапет, спрыгнуть вниз – и… Да ничего не выйдет. Так и будет бежать бесконечно, чувствуя запах воды, слыша, как волны почти беззвучно лижут песок.
Не время пока. Что-то нужно сделать, но что?
– И тем не менее. Мне бы с Десимой Павловной поговорить, с любимой бабушкой, главной квартальной пентаграммы. Это ведь можно?
– Не о чем! – оборвал его Женя и обернулся к санитарам. – Пакуй их, мужики!
Полукольцо сдвинулось ещё сильнее, одним движением, словно пришёл в действие единый механизм. Антон понял, что ни с кем разговаривать ему не дадут, да и ненужно это больше. Он вспомнил остатки юности. Кусочки паззла будто сыпались ему на голову наподобие разноцветных кусочков бумаги из новогодней хлопушки, пронзали тело, становились где-то глубоко внутри каждый на своё место. Смешивались с детством – ведь юность его продолжение, иной раз и не найти стыки, где одно отделяется от другого.
Как гранитные плиты под ногами.
Сперва он был счастлив. Те первые семь лет жизни: родители, поездка на море, шторм, возвращение к пустому высохшему аквариуму, первый класс. Несуразно большие букеты гладиолусов, похожих на диковинное оружие с множеством раскрытых ртов, замерших в беззвучном крике. Школа, школа, школа – он вдруг понял, что почти не помнит первый класс, словно его и не было никогда.
– Звонок для учителя, а не для учеников!
