– Палыч, – сказал Феликс, – я и раньше догадывался... Немножко... Боре я не говорил. Но сегодня я уже точно понял – я не такой, как все ребята. Почему ты не мог сказать этому старику, кто я?
– Не хотел. Да и нельзя было.
– А мне тоже нельзя сказать?
– Тебе? – Алексей Палыч задумался. – Тебе, наверное, можно, ты уже взрослый. Только я боюсь, что если тебе рассказать, то... тебе легче не станет. Может даже стать тяжелее.
– Я хочу знать правду, – сказал Феликс. – Я вижу – тебе тоже плохо. Я уже знаю: если нельзя сказать правду, всегда плохо. Но я не понимаю, как может стать плохо от правды.
– Бывает правда, которую лучше не знать, – сказал Алексей Палыч. – Ладно, завтра я попробую тебе объяснить. Хотя я и сам не знаю, что будет завтра.
– Завтра... – усмехнулся Феликс. – Мне все время говорят "завтра", "потом", "после". Иди, Палыч, отдыхай. Свет я зажигать не буду: я знаю, что ты меня прячешь.
Алексей Палыч вернулся домой поздно. Его не спросили, где он был, Анна Максимовна промолчала: с некоторых пор она вообще старалась поменьше спрашивать.
Алексей Палыч поставил будильник на семь, но будильник ему не потребовался: всю ночь он ворочался, думал, но, как можно догадаться, ничего не придумал.
Наступило утро тяжелого дня – понедельника.
– Нет, ты мне скажи: зачем ты туда полез?
– Сначала скажи: зачем ты ее каждый день красишь?
– Это совершенно не твое дело.
– Если твое не мое, то и мое не твое.
– Пока что отец – я. Мое дело – спрашивать, твое – отвечать. Если ты мне все расскажешь по-честному, то я, может быть, тебя прощу.
– Меня не за что прощать. Это тебя надо прощать. Тебя уже много раз прощали.
– Борька, как ты разговариваешь с отцом?!
Но Борис сейчас не боялся ни бога, ни черта. Не боялся он и отца. Он-то знал, что правда на его стороне.
– Я с тобой нормально разговариваю. Если по-честному, то виноват ты.
– Ты слышишь его? – обратился Арсений Петрович к жене. – Нет, я всегда говорил, что наша молодежь "дурно воспитана, она насмехается над начальством и нисколько не уважает стариков. Наши нынешние дети стали тиранами, они не встают, когда в комнату входит пожилой человек, перечат своим родителям. Попросту говоря, они очень плохие" [28].
– Да, – согласилась мама Бориса. – "Эта молодежь растленна до глубины души. Молодые люди злокозненны и нерадивы. Никогда они не будут походить на молодежь былых времен. Молодое поколение сегодняшнего дня не сумеет сохранить нашу культуру" [29].
Представитель "растленной" молодежи отнесся к этой критике довольно спокойно. Подобное ему уже приходилось слышать.
– Хорошо, Боря, – сказал Арсений Петрович, – давай поговорим разумно. Мне мерзко на тебя смотреть, но я первый протягиваю тебе руку. Объясни, как это с тобой получилось? Наверное, нечаянно? Мы тебе поверим.
– Сначала объясни, как у тебя получилось. Тоже нечаянно?
– Борька, – сказал Арсений Петрович, – я тебе переломаю ноги, выверну руки, наставлю синяков, набью шишек.
– А еще меня выгонят из лагеря, – сказал Борис.
– Я этого не допущу!
– Они допустят, – сказал Борис. – Они тебя знают. Знаешь, что хуже всего в жизни? Хуже всего краснеть за своего отца.
Вот так, рикошетом, вернул Борис отцу его собственные слова. С заменой, разумеется, одного слова.
– Вот змей! Он еще острит! Борька, я беру ремень!
– Может быть, его лучше отмыть, пока не закрыта баня? – спросила мама, которая отлично знала, что максимум, на что способен разгневанный Арсений Петрович, – это три раза обежать вокруг стола.
– Проклятье! Я же не могу появиться с ним в нашей бане! Надо мной до конца жизни будут смеяться!
– Поезжайте на Старый Разъезд.
Так во второй раз за сегодняшний вечер появился в бане на Старом Разъезде синий мальчишка.
– Что-то сегодня много синеньких, – покачала головой дежурная, провожая отца и сына в отдельный кабинет с ванной. – Хоть бы сгорела она, эта фабрика. Ты бы, гражданин, не оставлял это дело, написал бы в газету, глядишь, и турнут директора. А новый призадумается...
Чувствуя на спине сверлящий взгляд сына, Арсений Петрович шмыгнул в ванную комнату. Он проделал это так быстро, что дежурная не успела предложить ему "черного" мыла.
Бориса пришлось отмывать в пяти водах.
Алексей Палыч проворочался всю ночь, так ничего и не придумав.
Встал он с тяжелой головой и от завтрака отказался. Его не спросили – почему. Его вообще мало о чем спрашивали в последние дни. Домашние видели, что он похудел, стал беспокойным. Но его не трогали и не расспрашивали, словно боялись узнать нечто ужасное. Анна Максимовна не говорила о домашних делах, Татьяна перестала делать замечания.
Никто еще ничего не знал, но предчувствие какой-то беды висело в воздухе. Ощущение было такое, словно в доме была спрятана бомба с часовым механизмом, – все слышали тиканье и все делали вид, будто ничего не случилось.
Сегодня опять экзаменационный день.
