Однако силы Карузо были не бесконечны. После Монте-Карло тенор должен был отправиться в Париж для участия в грандиозных торжествах, посвященных памяти Джузеппе Верди, а затем в Южную Америку. Гала-концерты в честь Верди должны были собрать деньги для открытия памятника великому старцу. Однако они были внезапно отменены. Газета «Фигаро» 5 апреля 1903 года объявила, что гала-концерт не состоится, так как «господа Таманьо и Карузо, главные участники, не смогут в это время быть в Париже». Больше ничего не объяснялось, и можно лишь сожалеть, что Франческо Таманьо накануне своего ухода со сцены не смог символически передать жезл первого тенора мира следующему за ним крупнейшему на тот момент тенору Италии. Из-за отмены концерта парижане смогли услышать Карузо лишь год спустя.
На гастроли в Латинскую Америку отправилась блестящая труппа во главе с Артуро Тосканини. В состав ее, помимо Карузо, входили Медея Мей-Фигнер (жена русского тенора Николая Фигнера), Эудженио Джиральдони, Мария Фарнети, Джузеппе де Лука, Ренато Эрколани, Витторио Аримонди, Хариклея Даркле, Эмма Карелли и др. Выступления должны были проходить с 19 мая по 26 сентября в Буэнос-Айресе, Монтевидео и Рио-де-Жанейро. Долгое плавание прошло без происшествий. Единственное, Тосканини крайне неодобрительно относился к тому, что певцы ночи напролет играли в покер, и раздраженно напоминал им, что бессонные ночи вредны для голоса. Энрико он ругал еще и за то, что тот непрестанно курил.
Почти во всех спектаклях Карузо, вдохновленный перспективой дебютировать в «Метрополитен-опере», пел с необычайным подъемом и даже заслужил похвалу Артуро Тосканини, скупого на добрые слова в адрес певцов. Не обошлось, правда, и без неприятностей. Во время выступления в «Любовном напитке» в Монтевидео Карузо сорвал верхнюю ноту. Не растерявшийся Джузеппе де Лука вступил раньше времени, чтобы скрыть неудачу товарища, и Тосканини пришлось быстро подхватывать оркестр, чтобы музыканты не разошлись. После этого дирижер прочитал в гримуборной долгую унылую лекцию на любимую тему — что певцы всегда должны следовать тому, что написано в нотах. Карузо не стал спорить, так как, разумеется, ему выгоднее было представить случившееся ошибкой творческого характера, нежели вокального — в противном случае Тосканини позлорадствовал бы, что его предупреждения о вреде ночных игр и табака не были пустыми словами.
Успешные гастроли были нарушены печальным известием. Перед тем как труппа должна была отправиться в Рио-де-Жанейро, Тосканини получил телеграмму, в которой сообща-лось о смерти от дифтерита его четырехлетнего сына. Тосканини и его жена были буквально сражены горем. Синьора Клара решила немедленно ехать в Италию. Карузо, уже переживший смерть двоих детей, часами сидел с несчастной женщиной, держа ее за руки, и утешал ее до тех пор, пока она немного не успокоилась. Тосканини не мог оставить жену в таком состоянии и отправился в Италию вместе с нею. Поэтому с этого момента выступления в столице Бразилии проходили под руководством А. Бови.
Пока Карузо гастролировал в Южной Америке, Симонелли с нетерпением ждал его появления в Северной. Он регулярно писал ему письма ми знакомил Энрико с новостями музыкальной жизни Нью-Йорка. Энрико встревожило, что дирекция «Метрополитен-оперы» собралась ангажировать и другого тенора — Алессандро Бончи, которого многие считали главным соперником Карузо. Отвечая Симонелли на известие о приглашении Бончи, Карузо 15 июня писал: «Не скрою, мне не слишком нравится идея задействовать Бончи. И не потому, что я боюсь его как артиста. Я — Карузо, он — Бончи, и между нами — пропасть. Просто он слишком неприятный человек. Надеюсь, его контракт будет заключен уже после моего. Я попросил бы Вас и дальше держать меня в курсе всех подобных новостей»[179].
Еще в начале апреля Карузо писал Симонелли из Монте-Карло: «Между прочим, хочу сообщить Вам, что моя жена является выдающейся оперной певицей, выступавшей на сценах лучших театров мира — таких как „Ла Скала“ и „Даль Верме“ в Милане, „Сан-Карло“ в Неаполе, „Массимо“ в Палермо, Императорского оперного театра в Петербурге и других, итальянских и южноамериканских. В настоящее время, как Вы прекрасно понимаете, я могу прекрасно петь сам по себе, однако для выступлений в Северной Америке я сделал бы исключение. Ее имя, если хотите знать, Ада Джакетти…»[180]
Были ли эти слова написаны под влиянием Ады? Или, может, Карузо в какой-то момент смягчался в нежелании отпускать свою подругу на сцену? Это осталось неизвестным. Однако можно сказать наверняка, что Карузо долго размышлял на сей счет. В итоге 9 сентября в письме к Симонелли он вернулся к этому вопросу: «Как-то я написал Вам о моей жене, но потом пожалел об этом…»[181]
