Когда-то Рон любил касаться… Касаться её волос. Как пёрышко, лёгкое прикосновение, невесомое, будто и не было его… А было ли?
Когда-то Рон любил касаться… Касаться её волос. Легко и нежно, так, что она бы и не замечала этого, если бы не наблюдала за ним краем глаза, довольно щурясь. Как пёрышко, лёгкое прикосновение, невесомое, будто и не было его… А было ли?
Драко не делал этого. Властно и грубо, без сантиментов, как он иногда говорил в шутку, он не касался – он брал своё. Он резко входил в неё, хватал за волосы, заставляя запрокинуть голову так, что ей казалось – шея вот-вот хрустнет, позвонки раскрошатся под его напором, под его напором крошилась и она сама… Он касался её. Касался страстно и неистово, так, как этого давно, а может, и никогда не делал Рон.
Пальцы Рона перестали её касаться примерно через два года совместной жизни. Они всё чаще касались важных бумаг или же волшебной палочки, когда Рон плюхался на диван и призывал заклятьем то волшебный плед, то свежий выпуск журнала о квиддиче, то банку сливочного пива. «Это нормально, – говорил он, – нормально, что мы немного успокоились», – убеждал он Гермиону, когда она просила просто коснуться её. Как раньше: провести рукой по волосам так, что она задумалась бы – а было ли это прикосновение?
Пальцы Драко коснулись её в тот день, когда Гермиона сломала каблук. Сломала прямо на пороге лифта, а потому с грациозностью слонопотама ввалилась в него и упала бы, непременно упала бы, если бы не Малфой, который горячо, крепко схватил её за запястье, а потом коснулся взглядом её груди, видневшейся в вырезе платья, так, как давно этого не делал Рон.
Вырезы её платьев уже давно не волновали Рона. Не волновали и разрезы на её юбках, и Гермиона была уверена: окажись у неё порезы на руках, Рон бы тоже едва заметил. Он перестал её касаться пальцами, губами, языком год назад. Он перестал её касаться взглядом, просто смотреть на неё дольше пары секунд, ещё раньше.
Её отношения с мужем не касались Драко Малфоя. Как и её не касались его отношения с женой, которая, Гермиона видела на колдографиях в газетах, всё ещё не потеряла способность касаться. Она мягко держала Малфоя за руку, аккуратно дотрагивалась до его плеча, заглядывала ему в глаза и, похоже, верила, что видит в них что-то… Что заставит поверить – сегодня ночью он наконец-то придёт домой и коснётся её так, будто бы не брал в жёны по настоянию родителей. Будто бы любил на самом деле.
Его жена просто не знала, что ровно настолько же, насколько Драко не касался её, он одаривал прикосновениями свою партнёршу по бизнесу. Свою новую партнёршу не только по бизнесу. Гермиону Грейнджер.
Каждый вторник и пятницу по ночам Драко Малфой не прикасался к жене, впрочем, как и во все остальные ночи в неделю. Он прикасался к ней, к Гермионе Грейнджер, которая бесстыдно крала эти ночи, укрывала их от рассеянного взгляда Рона, покрывала их одеялом лжи и закрывала на них глаза, веря – всё временно.
Однажды Рон коснулся её. Это произошло ровно через год, когда Гермиона поняла: слово «временно» устарело. Вышло из моды и покрылось нафталином, потому что Гермиона привыкла: её регулярно касается другой. Или же другим уже стал Рон? В любом случае, когда её коснулся Рон, Гермиона подумала: холоднее этого прикосновения могут быть только его слова о том, что нужно что-то менять. Что так дольше не может продолжаться. Что так… В тот миг Гермиона, едва сдерживая слёзы, в последний, роковой раз попросила коснуться её. Как раньше. Как до произнесения клятв, за которыми началась тьма. До того, как они ослепли, перестали видеть друг друга, перестали касаться…
Рон не стал этого делать. Он не коснулся Гермионы даже тогда, когда она попросила его об этом в последний раз.
Зато коснулся Драко. Впервые не грубо, не страстно, не так, как всегда. Он просто медленно провёл пальцами по обнажённой коже, по выпирающим позвонкам, образовавшим дугу. Провёл, наверняка ощущая, как её трясёт, а потом обнял, впервые прижал к себе и прошептал, пообещал – лучше бы он не обещал – что всё будет хорошо… Его жена всё ещё касалась его. У Малфоя ещё были шансы на то, чтобы коснуться той, которая ждала его дома и не гасила свет всю ночь, надеясь, что когда-нибудь Драко её полюбит.
Всю ночь Гермиона думала, как поступить. Она касалась лица Малфоя, перебирала его пряди, пока он спал, и почему-то дышала с ним в унисон. Ей было важно дышать с ним, совпасть с ним, пропасть с ним ещё на одну ночь… Рон и понятия не имел, что, когда он засыпает, она уже целый год по вторникам и пятницам еженощно пропадает, обещая, что каждая ночь будет последней. И заранее знает, что последней будет точно не эта ночь.
Рон тоже пропадает. Только пропадает, как он говорит, на работе, что-то бесконечно сверяя, подписывая, согласовывая… Ему больше не нужно было касаться, касаться её. Галлеонов Рону стало касаться куда приятнее. Галлеоны позволяли Рону касаться кого угодно за совсем небольшую цену, и, когда Гермиона узнала об этом, поклялась самой себе – она никому больше не позволит коснуться её души, которой было почти даже больно.
