Кащей распахнул очередные двери, и я едва не ослепла от блеска драгоценных камней, золотых украшений — чего только не было в этой огромной сокровищнице! Горы монет сияли ярче солнца, высились под потолок самоцветы всех цветов радуги — фиалковые друзы аметистов, прозрачный горный хрусталь, зеленый нефрит и россыпи малахита, алые рубины, желтые и ярко-синие топазы, красные гранаты, льдистые хризолиты и множество других камней, названий которых я не знала. Дивные венцы, тяжелые короны, змеящиеся по монетам цепи и ожерелья, бусы из самого прекрасного жемчуга, который я когда-либо видела, перстни и браслеты, усыпанные каменьями пояса и наряды, развешанные по крышкам сундуков, — огромное богатство, которое показал мне Кащей, не могло не очаровать.
Но я была пуста, растеряна, лишена чувств и просто не могла радоваться или печалиться. И потому я просто смотрела на всю эту красоту — молча, спокойно, отрешенно. Точно так же я, наверное, смотрела бы на гнездо гадюк или Моровую топь с гниющими деревьями, на мертвяков в разрытой могиле или на белесых червей на дне мшистого колодца.
Ни боли, ни радости, ни отчаяния.
Ни тоски.
— Что же ты молчишь? — рассердился Кащей, резко разворачивая меня к себе. — Никто не бывал в моей сокровищнице с тех пор, как…
— С тех пор, как сбежала Василиса? — тихо спросила я, увидев в синеве его глаз страшное прошлое, ту тайну, которая едва не приоткрылась мне, когда я смотрела в зелень глаз своей главной наставницы в день моего приезда в ее школу.
Кащей не успел закрыться от моих проклятых чар, а я, лишенная страха, который прежде сдерживал меня, смело нырнула в омут его воспоминаний. Назло ему нырнула — подумалось, если узнаю о его тайнах, то проще сбежать будет. Выкуплю свою свободу обещанием молчать и хранить секреты царя навьего.
Сначала я шла по туманному мороку, и травы росистые не сминались, словно я призраком была, невесомой тенью. Но вот взвесь дождливая развеялась, и я увидела — будто через ледяную стену, — как сидит у зарешеченного окошка прекрасная дева в пышном платье, вышитом золотой нитью. Видны красные сапожки из-под подола, и нетерпеливо вытанцовывает изящная ножка пленницы, словно бы ждет чего-то девушка. Коса ее толстая, до самого пола, и змеей она свернулась, а в ней сверкают льдистые самоцветы, и венчает голову венец дивный — из алмазов и изумрудов.
За окном горенки тьма кромешная, лишь странный узор из огней виднеется на холме — том самом, где Кащей мне только что владения свои показывал. И как я узнала, что это то самое место? Того не ведаю.
Значит, Василиса Премудрая — вот кто Кащею нужен. А я… кем я была для него? Возможностью забыть и начать все сначала? Да вот только забудется ли? Начнется?..
Точно так же, как я Ивана-царевича не смогу позабыть, так же и Кащей Бессмертный — Василису свою.
Вдруг как вытолкнули меня из видений этих, я лишь успела увидеть, как обернулась Василиса, гневно вскакивая с лавки, будто бы прознала, что кто-то подсматривает за ней.
Холодом обожгло запястья, и угрожающе зашипел Кащей, вновь в страшного старика оборотившись:
— Никогда… не смей… пытаться… этого… делать… Это — моя тайна!
Казалось, силы из него уходят, дряблая кожа — как пергамент ветхий, глаза пленкой затянуло, и не понять, о чем он думает.
Казалось, на месте меня сейчас прибьет.
Впрочем, не боюсь. И смешно стало от этой дикой мысли, что совершенно все равно, что дальше будет.
Услышала я жуткий смех потусторонний, как вдруг поняла — это я смеюсь. И подавилась им, смехом этим, словно костью. Кашляю, из глаз слезы брызжут, а сама шепчу что-то неразборчиво, бью наставника по щекам, плечам — куда попадаю, куда дотягиваюсь, туда и опускается кулак.
У него глаза стали ошалелые, оскалился он, сплюнул, а потом просто перекинул меня через плечо и понес куда-то. А я все рыдала да колотила его по спине, будто хотела, чтобы он меня удавил али в топь бросил. Все одно ничего мне не удалось. Ивана потеряла, от подводного мира нет защиты — какая теперь разница, что будет.
— Проклятый… — задыхаясь, я устало повисла на его плече, когда вдруг послышался дурманный запах какой-то травы. Солнечный свет ударил по глазам, ослепляя, прожигая до костей. Я отвернулась, уткнувшись в колкий камзол Кащея — ткань самоцветами украшена да серебряной нитью… И когда он успел меня с плеч сбросить да на лавку усадить?
— Пей! — гаркнул он, встряхнув меня.
Губы ощутили холод камней, которыми чаша была украшена, и я ощутила дивный сладкий аромат — медом запахло, липой да земляникой, вереском и малиной, словно все ягоды и травы лесные были в этом напитке, что плескался в золотом кубке, протянутом Кащеем. Я сделала первый глоток и ощутила, как тьма и морок отступают, второй — и смогла открыть глаза, чтобы не ожечься о солнечный свет, третий — и по жилам побежал хмель странный, тело стало легкое, невесомое, допила до дна — и вся дурь, все выветрилось.
