— Должок за тобой, — спокойно напомнил Кащей.
— Да знаю, знаю…
Из-за скалы подводной мужчина вышел, в портах простых холщовых да онучах, прямая рубаха на нем с узкими рукавами да без воротника, на груди шнуром завязана. Колером рубаха дивным лазоревым, так и бьет по глазам. Кожаный пояс с бляхами, длинная нагрудная цепь вьется потемневшим от времени серебром. Свитка на нем тоже прямая, чуть выше колен, расширенная книзу. Борода широкая, с седой прядью, волосы стрижены полукругом, схвачены обручем простым.
Я помнила, что по зиме он меховую свиту носил, да еще шапка была у него с опушкой…
Взгляд смурной, не верит словно, что плен его закончился. Меня как увидел — лицо красными пятнами пошло. Разволновался.
— Не убереглась… — прошептал горько.
— Батюшка! — Я со смехом бросилась ему на шею. — Что ты, родной, что ты — убереглась! Еще как убереглась! И вас уберегла!
— Должок, должок… — прошипел водяной, злобно глядя на Кащея.
— Вот и сочлись, братец, — ответил тот, усмехнувшись.
Два вихра на макушке у лежащего Ивана прямо указывали на его сущность, и как недоглядели этого люди? Впрочем, и хорошо, что недоглядели.
Губы царевича шевелились, но он спал притом, и крупные градины пота блестели на челе его. Я краем простыни вытерла лицо его, улыбнулась, проведя пальцами по линии скул, не удержавшись, коснулась губ легким поцелуем.
Уже вторую седмицу я была в теремах царских, но впервые довелось попасть к Ивану — стерегли его хорошо, никого не пускала Марья Моревна, прекрасная королевна.
И как ей удалось целый град обморочить?
Никто и не догадывался, кто явился с царевичем после его путешествия в Навь… Имя мое она украла, но хоть облик не приняла. Ежели б личину на мою сменила, то точно не удалось бы проникнуть в хоромы царские.
И хоть Иван лежнем лежал уже почти две седмицы, все одно царь-батюшка к свадебке готовился… Вовремя я пришла.
Успеть бы расколдовать.
— Тут живая вода надобна, — послышался за спиной чей-то голос.
Я испуганно обернулась — лохматый домовик в беленой рубахе да простых селянских лаптях сидел на лавке у окошка.
— Тебя давно ждали, — продолжил он, — он звал Аленку свою… попервой, пока людская душа сильнее была. Опосля… — махнул рукой домовик и с лавки слез, кряхтя, как древний дед. — Опосля сны ему сниться перестали. Но ежели принесешь живой водицы, то людское в нем победит вторую черную душу… Но прежде оседлай коня в полнолуние.
— Да разве ж даст Марья мне напоить его?
— А она не узнает. Лицо сажей измажь, одежонку похуже добудь, волосы настоем трав каких разотри, чтоб приглушить красноту их, да и приходи к Марье, ей чернавка надобна.
Так я и сделала — наутро, с помощью сажи да настоя трав изменив до неузнаваемости свой облик, поколдовав над чертами лица, чтобы стали они более простыми — нос картошкой, губы варениками, я к терему Марьи Моревны, невесты царевича, явилась. А как примет меня в служанки наставница бывшая, так домовик обещался к зачарованному острову путь открыть — знание то было тайное, хранимое им не одну сотню лет, вот и пригодилось. Да только разве ж думала я, что путь тот мимо погоста с умертвиями лежать будет?
Не так страшно Марье в глаза смотреть да на вопросы ее отвечать, пытаясь унять сердце, что вскачь неслось кобылицей дикой, не так страшно идти за ней вослед, вдыхая горечь полыни и болота, как думать о тех испытаниях, что предстоят.
Смотрела я на Марью, и казалось — пустыня снежная во взгляде ее, а от рук, узких, как кинжалы, веет стылостью навьих вьюг.
Указания невеста царевича раздала и исчезла, оставив на деревянных половицах алмазные сверкающие снежинки. Неужто никто не понимает, как опасно навью повелительницу впускать к людям?
Оттого ведь и стекленеют очи красавиц, чью силу живую пьет Марья, которой надобно греться от искр человечьих душ.
В Зачарованном лесу, благодаря светлой волшбе Василисиной да мудрости ее, умению запирать тьму в бездне навьей, не могла питаться силой людской Марья. Кащей вот меня в жены потому и звал, что надобно ему было рядом держать костер, который грел бы его зимнюю сущность проклятую. Не любви он хотел, а тепла. Обычного, людского.
Навь ведь на том и стоит, чтоб греться от огня людских душ.
И вот люди все в теремах царских — от самого последнего конюха али чернавки до самого богатого и важного боярина — не чуяли силу холода, не видели бездну в глазах Марьи. Смогла она всех обвести, всех обморочить, окромя духов навроде домовика, овинника… Даже кикиморы злобно шипели, когда Марья мимо шла, а вслед за ней поземка мела по свежей зеленой траве.
Покои ее, которые мне убрать надобно было, заледенели. Иней сверкал на стенах алмазным крошевом, и длинные острые сосульки грозили упасть с балок потолочных. Жуткая картина… И пахнет как в гробнице али в пещере с костями и старым валежником — затхлостью, смертью.
Как убрать наледь со стен, я не представляла, а видать, это от меня и требовалось — в должный людской вид горницу невесты царской приводить. Все ж среди людей жить пока что навьей королевишне, вот и печется, чтобы было все по-людски.
