Мало-помалу монах для Алпатова стал Парисом, старец с веткой в руке Приамом. Тут сколько угодно героев. Главный боец из Пальны подымает сорокаведерную бочку, пляшет с тремя кулями, силы, говорят, в нем очень много, а настоящей развязки в бою нет. Лысый касимовский боец всем бы хорош - и сила есть, и развязка, только вот лыс, потому что ему в прошлогоднем бою всю макушку оббили. Вон и ссыльный вор в красной рубашке, юлит, будто кот. А вот еще разбогатевший мужик в английском пиджаке и в желтых американских ботинках, солидный, как председатель земской управы, но, говорят, когда разгорится бой, не выдерживает и бросается. Даже у девяностолетних стариков играет кровь, и они, бывает, не жалея седых волос, бросаются, покашливая, в битву.
Приходят женщины с грудными детьми, приходят даже больные, и все кричат "ура!", когда по дороге из города, стоя на телегах, разукрашенных березками и полевыми цветами, с гармоньями в руках показываются ламские смоляные бойцы. Все бойцы скоро смешиваются с толпой, прячутся за спинами и оттуда зорко выглядывают: нет ли и у аграмачин-цев каких-нибудь богатырей?
Тень ложится от холма к холму. Все стихает.
- Боятся начинать, - говорит Приам. - Так ли бива-лись в старое время! Мельче народ стал, больше криком, стеной берет.
- Мельче, - говорит Алпатов. - Почему стал народ мельче?
- Свиней продавать стали. Раньше все ели сами, а теперь продают, чаевой народ пошел, мертвый.
- Год тощий, - возражает ему другой захудалый мужик, - не народ, а год.
- Затянул волынку! - сказал красавец Андрюшка.
- Нет, истинно год, - согласился с захудалым кровельщиком мастеровой человек. - Я хоть бы насчет крыш скажу: господа разорились, крыш не кроют, как тут не отощать?
- Вовсе подтощал народ, - согласились другие, - задумчивый стал, бывало, выпьет и развеселится, а теперь все чего-то ищет, все ищет.
- Уходит! - таинственно шепчет кровельщик.
Тень от Пальны закрыла весь Аграмач. Кто-то сказал:
- Если теперь взорвет, то всех сразу от мала до велика.
- А если остановят?
- Разве можно такой народ остановить?
- Если десять казаков...
- И двадцать не остановят.
Тогда кто-то сказал тихим и убежденным голосом:
- Суд остановит.
Услыхав слово "суд", городская сухая старая мещанка, лицо в кулачок, с цигаркой во рту, сиплая, стала вроде как бы причитывать:
- Суд, батюшки, суд, и такой-то суд будет великий.
- Ну, пошла, Чертова Ступа!
- Великий, Страшный суд, - продолжала Чертова Ступа, - всех зачисто перережут, всех богачей, всех купцов, всех попов, дьяконов, господ, всех без разбору.
- Не греши, - останавливает серьезная деревенская женщина. - Как так без разбору? Кого и оставят. Это божье дело, без разбору нельзя: кто больше грешен, с того больше спросится, кто меньше, и там будет меньше.
- Ой, нет, ой, милые, нет, - продолжает Чертова Ступа, - всех господ, всех шапочников и всех шляпочников. И восстанут в последние дни сын на отца, мать на дочь, брат на брата, сестра на сестру, все, родимые, как кошки, сцепятся, где тут разбирать, где тут...
Вор вышел затравлять. Другой затравщик в белом картузе слегка дал ему в душу. Вор перекосил рот, выкатил глаза и стал медленно, как мертвый, валиться. Белый опустил руки. Тогда вор вдруг ожил и ударил так, что белый снопом свалился на землю и стал корчиться.
Вор обманул.
Старик с порыжелой бородой поднял свою лозиновую ветку и бросился на аграмачинского вора. За стариком бросился Павел и сорокаведерный боец. И все сразу смоляные бойцы. И вся гора.
Высоко взвился в воздухе котелок богатого мужика. Губы кровельщика открываются, но ничего не слышно. Алпатов подставляет ухо, и тот кричит в восторге:
- Как ваш Павел-то рубит!
А у богатого мужика все лицо в морсу. У вора давно выворочены салазки, на лице негде курице клюнуть. Двое покатились к реке. Один схватился за ухо и вертится, как круговая овца.
- Пальна бежит!
Бегут женщины, старухи, мальчишки и тот Парис с двумя монашками.
Ничком на земле лежит мужик в изодранной красной рубашке, возле него стоит женщина, в одной руке у нее шапка мужа, в другой ребенок, убивается она, что новую рубашку на муже в клочки изорвали.
Щупают мужика.
- Ничего, бока тепленькие.
И тащат к реке. А внизу победные крики:
- Пальна взяла! Аграмач бежит!
Толчет назад лошаденка по опустелой деревне. Седок покрикивает:
- Ну, скорее беги домой, бестолошная!
Из крайней хаты выползает навстречу кто-то козлообраз ный на четырех лапах. Это больной, параличный дедушка не вытерпел, глядит красными глазами, спрашивает:
- Чья взяла?
- Пальна, дедушка.
- Слава тебе, господи.
И крестится своей старой лапой.
