- Нет, я ничего не слыхал о Марксе, и только в прочитанной мной недавно статье это имя много раз непонятно мне повторялось. Меня очень заинтересовали в этой статье какие-то молодые люди, последователи экономического материализма.
- Вот это и есть, - сказал Несговоров, - ты все это найдешь у Бельтова, удивишься, обрадуешься, я твою горячую натуру хорошо знаю, ты непременно будешь с нами работать.
Несговоров уходит на урок. Алпатов направляется к городскому саду и совершенно забывает о нотариусе. В саду он скоро находит ту самую лавочку, где сговаривался бежать с гимназистами в Азию открывать забытые страны. Тут же он когда-то решил себе открыть тайну жизни. Все тут было - на этой лавочке. И опять на ней же он садится теперь и принимается читать Бельтова: "К развитию монистического взгляда на историю".
Алпатов мог очень скоро читать всякую книгу, и самую трудную, по своему особенному способу.
На первых же страницах самой даже разученейшей книги, если только она не была совершенно бездарна, он находил хвостик, за который схватывался, и вертел страницы иногда подряд, иногда через две, через десять, то бросался к концу, то возвращался к началу и подробно читал от строки к строке, как бы в поисках упущенного хвостика.
А то ему иногда казалось при чтении ученой книги, что он на воздушном шаре под небо летит и, чтобы все выше лететь и не спускаться, надо скидывать балласт. И так он прокидывает тяжелые, неясные страницы, перехватывая мысль, как мелькающую в лесных просветах птицу. И вот, когда наконец книга прочитана, хвостик больше не нужен, и читатель смотрит в лицо автору и узнает его, как знакомое или родное.
- Ты много прочитал, - сказал над головой его Несговоров. - Ну, как?
- Страшно быстро все движется в книге, - сказал Алпатов, - и удивительно надстраивается, только зачем взят экономический базис, почему не просто жизнь?
- А что такое жизнь?
- Какая-то сила.
- Ну вот ты и пошел в метафизику. Ты, Миша, природный шалун, не обижайся, я говорю это в высшем смысле: метафизик, поэт, художник... есть у тебя что-то в этом роде.
Ефим снял свою студенческую фуражку и отер пот с лица.
- Ты очень устал, Ефим?
- Я не могу быть усталым, я должен работать весь день из-за куска хлеба: дома я кормилец. И так ведь живет огромное большинство людей, вот это и есть экономический базис.
- Да, я понимаю, Ефим, я постоянно даже чувствую в себе вину, как шалун, но ведь есть же шалуны соответствующие?
- Ты хочешь сказать: классовая интеллигенция?
- Ну да, что-то вроде этого. Я думаю о себе, что если бы я мог пустить себя куда-то в свою волю, так я не то что к звездам, а и за звезды бы улетел, но что-то меня удерживает, и я хочу тоже всему подвергнуться и пойти изнутри. Вот я знаю, например, что я к чему-то страшно способен. К чему - не определил. Но я нарочно хочу заниматься ненавистной для меня математикой и сделаюсь непременно инженером.
- Это очень легко, - ответил Несговоров, - будешь служить буржуазии, тебе отлично будут платить, если ты будешь даже самым плохеньким инженером.
- Буржуазии! Почему же непременно буржуазии? Я буду служить науке.
- Инженерные науки целиком находятся в руках господствующих классов, и ты будешь делать именно то, что тебе велят капиталисты. Ты хочешь быть механиком?
- Нет, химиком: там все-таки поменьше математики.
- Ну, вот, будешь ты инженером-химиком, посадят тебя на пороховой завод и заставят готовить порох для защиты буржуазии.
- Как, одной буржуазии? А народ?
- На-род... брось ты это, Миша, подумай: из кого состоит народ? Я удивляюсь, как ты не задумался над этим в Сибири: там много ссыльных.
- Там была одна организация у нас, называлась школа народных вождей. Я раньше думал, что они меня не принимают к себе, как родственника очень богатого человека в Сибири, но теперь мне понятно, - я сам не хотел. Это остатки народничества. Через Бельтова я теперь понимаю: мне не субъективно надо войти в организацию, а по закону... Ты понимаешь меня?
- Понимаю: ты ищешь самоопределения в классовом сознании.
- Да, да, чтобы определяло не "я - произвол", а "я - необходимость". Например, мне очень нравится, когда Толстой говорит о крестьянах, но когда он сам начинает пахать, - это противно. Тоже вот и моя Дунечка отдала жизнь свою за народ. Как бы это сделать, Ефим, чтобы не отдавать свою жизнь ни за кого, а в то же время оставаться в законе и необходимости? Скажи, разве инженер не может служить рабочему классу?
- Я думаю, - ответил Ефим, - мы не доживем с тобой до того, чтобы служить рабочему классу специалистами. Оставим всякое спокойствие. Наши дни сочтены. Для колебаний нет времени - туда или сюда. Выбирай... не хочешь умирай обывателем, постепенно.
- Не хочу быть ни обывателем, ни народником.
- Иди с нами.
- С тобой готов, Ефим. Конечно, еще немного подумаю. Скажи, что же делать?
