И нет дорог в город Тени
палиндром
– Зачем ты остановилась? Поехали!
– Хочу. Погоди.
Мотор глохнет. Тихо. Конец февраля. Оттепель. Тёмная полоса деревьев охраняет чистые звёзды от зарева большого города. Дорога, как и двадцать лет назад. Сырая почва обочины уже дышит под влажным снегом.
Костёр из сухих веток в сумерках. Горькие папиросы. Чёрные пятна с огненным ободком от брошенных спичек разбегаются по прошлогодней жухлой траве. Они стремятся вверх к старому деревенскому кладбищу и вниз в овраг, покорные невидимым дуновеньям выжигают блёклые стебли по откосам, с которых снег сошёл всего пару дней назад. Земля уже слегка обсохла на солнечной стороне.
Кучка подростков собираются здесь каждый день среди корявых старых яблонь.
На месте деревни теперь новые мёртвые дома. А старое кладбище ещё стоит, зеленеет нежной берёзовой рощицей посреди пустыря, улыбается фарфоровыми лицами, пестрит фантиками конфет, скорлупой пасхальных яиц и выцветшими венками, манит стаканом на ветке. Пахнет до одури сырой апрельской землёй и влажными корнями сухостоя. «Сердце всё не верит в горькую утрату, – Ты прикрыла двери и ушла куда-то», – читает Обезьяна надпись под портретом смеющейся девочки на гранитном памятнике.
Кряжистый урел Евсиков по кличке Шериф поёт глумливым голосом:
«Я хочу добиться власти в городе большом».
Он сильно тянет буквы «а» в словах. Звенит ля-минором разбитая гитара.
Из всей этой пёстрой компании местных нет почти никого. Разве только мне, – Обезьяне, – и Голубю знакомы эти места. Я жила несколько лет назад у железной дороги, недалеко от станции Царицыно, но это было так давно, после этого мы сменили трижды жильё в разных частях этого большого города. А Голубь родился и вырос в воинской части у Радиальных улиц – это на самом краю Царицынского парка.
Остальные же – из сломанных коммуналок центра, с Таганки, Немецкой Слободы, с Малюшинки и Самотёка. И каждый хочет казаться здесь «основным».
«Я хочу добиться власти в городе большом В тот же день он был по праву выбран королём Но не в этом соль, в сердце та же боль»…
И подмигнув -…«и опять идёт он к Лягушке той».
Лягушкой зовут Ленку из третьего подъезда. Она выглядит старше своих пятнадцати лет и учится она уже не в школе, а в кулинарном ПТУ. Её странно видеть здесь в овраге, обычно она ленится ходить так далеко. Присев на корточки неуклюже на откосе оврага, она прислушивается к разговорам, курит, смущённо улыбаясь, прикрывая рот.
У неё сломан передний зуб.
«Динку посадили, а Верова в больнице ещё», – говорит Змей.
– А Кулибин?
– Под следствием пока, но до суда на воле.
– По малолетке много не дадут. Зато потом уж с зоны королём придёт.
Эта история будоражила всю округу от Капотни до Бирюлёво. Как ни старались её замять, – не вышло. Динка – главная её героиня, была дочкой каких-то начальников, недавно приехавших из Прибалтики. Жила она в кооперативном доме через улицу, впрочем, улицы были настолько длинными, что это было довольно далеко от нашего двора. Но что для славы – пара километров! А слава о ней гремела. Пришла новенькая в восьмой класс. В школе – отличница, комсомолка красавица,- вне школы – Дина-Блядина, – окружённая шестёрками, белокурая бестия. Она творила что хотела – пила, курила и устраивала «оргии». (Директор 516 школы Раиса Марковна Цейтлина, по кличке «Целкина» – старомодная старая дева именно так «это» и называла.) Динка меняла любовников чуть ли не каждый день, не важно, – местный урел ли, таксист это или грузин-гастролёр. Она ничего не скрывала, но многие не верили, – настолько это не вязалось с её внешним обликом. И вот недавно прошёл слух, что Динку посадили. Она во время очередной «оргии» до полусмерти избила одну девчонку, приревновав её к какому-то парню по фамилии Кулибин. Драками здесь было трудно кого-то удивить, но сделала она это как-то зверски, ногами по голове и по лицу била, а потом выбросила без сознания на улицу. В нашем дворе Динку не любили и называли фашисткой, впрочем, она там и не появлялась.