С каким-то внутренним трепетом осознала она всю комичность своего положения. Бежала ведь от своего мира, от так называемого «лучшего общества» Праги из отвращения к его сильной половине и с громким, насмешливым, слышным и в семье, и в кругу знакомых «Никогда!» — примкнула к рядам самостоятельных женщин, которые тоже стригут волосы и слагают клятвы отречения... И, хотя она всегда честно хранила знамя идеи, надо же было именно там встретить мужчину, перед которым трепещет, потому что это самое «никогда» зависит теперь уже единственно от него...
Проблема эта изрядно унижала Маню — то есть ей, феминистке Улликовой, было очень жалко Манечку Улликову, которой предстоит, по-видимому, много страдать, потому что ей неизбежно придется навести в этом деле порядок.
Когда она дошла до этого пункта своих мыслей, в которых женщина крайней, и не только теоретической, прогрессивности спорила с женщиной-ретроградкой, и даже — увы, она не могла не сознаться, — с женщиной влюбленной, — тут-то и прозрела Манечка, каким образом прогрессистка может прийти на помощь сердцу ретроградки — или уж навсегда заставить его онеметь!
Если полное равенство обоих полов не пустые слова, если самой последовательной прогрессистке не следует отрекаться от себя, то есть от женщины, то даже в собственном лагере ее не смогут упрекнуть за то, что в деле между нею и доктором Зоуплной она возьмет инициативу на себя.
Да, она, Маня Улликова, студентка пятого курса, в сущности, уже докторант медицины, — не такой человек, чтобы позволить кому-нибудь или чему-нибудь диктовать ей.
С этим она и уснула. Верх взяла современная женщина — это всегда удавалось Мане, когда она была наедине с собой.
Но женщине отсталой разрешено было, прежде чем уснуть, еще раз взглянуть на Юпитер. Для этого ей пришлось далеко наклониться из кровати — ее звезда тем временем ушла за оконную раму.
С этим же Маня и проснулась и целый день упорно работала, не допуская никаких личных мыслей, кроме одной: как бы вечером не испортилась погода!
А вечер и впрямь выдался редким даже для августа.
Маня была рада, что перебралась через реку еще при полном свете солнца, потому что обсерватория высшей технической школы действительно оказалась «где-то там на горючих камнях», как выразился один прохожий на Смихове, у которого она спросила дорогу. На улице, где первым и единственным нумерованным зданием был Институт астрономии, кроме него, да еще названий на плане города, не было ничего. Зато панорама, открывшаяся с высокого Коширжского холма, приводила на память незабываемые голубые поэмы о Праге, ибо голубизны в этой панораме было больше, чем в небе, что обусловливалось определенной дистанцией, возможной только с этого места.
Закатное солнце уже вносило в эту голубую живопись немного багрянца, слегка окрасившего волшебно-прозрачную дымку над Прагой, и такая гармония была в сочетании этих двух тонов, что Маня совсем разнежилась, даже почувствовала некую росу на ресницах...
И сразу вспыхнула: застыдилась собственной размягченности перед ликом Праги, тронувшим ее до слез. И сказала себе, что этого никогда бы не произошло, если б душа ее не была
Медицинское выражение она употребила невольно, и это вернуло Маню Мане — она встрепенулась: сегодня она будет действовать как мужчина!
Новое в ту пору здание обсерватории, воздвигнутое на самом выгодном месте пражских окрестностей, господствующем над всем городом, имело такой вид, будто строители покинули его лишь сегодня утром. Земля вокруг еще не успела зазеленеть травкой, новые стены несли на себе окраску песчаной зернистой почвы. Положение здания на холме не вызывало необходимости возводить его высоким, и трезвый облик его, с двумя обсервационными куполами, сидящими на низких павильонах, напоминал бы нечто восточное по своей уединенности, если бы не было в нем столько стекла и железа, как правило, отличающих здания современных научных институтов.
Маня вошла в раскрытые железные ворота, и ее встретил яростный лай огромной псины, посаженной у входа на длинную цепь.
Очень не скоро прибежал человек без пиджака и, приставив лопату к ограде, поспешил навстречу даме; но за стеклянной стеной мелькнула тень, вышла на террасу и оказалась доктором Зоуплной.
То был уже не вчерашний веселый приятель, даже не друг детства, а представитель своего учреждения, назначенный для приема посетителя.
Ни разу не назвал он Маню коллегой, напротив, холодно и церемонно поклонившись и вымолвив «извольте войти», в дальнейшем избегал прямого обращения; но, что еще более повергло Маню в недоумние — Арношт, вопреки своей привычке, ни словом не намекнул на вчерашний разговор, который, в сущности, и дал ему повод пригласить ее.
Даже когда они вошли внутрь здания, пан доктор не снял маски отчужденности и тотчас приступил к сухим ученым объяснениям, не отличавшимся от тех, которыми, несомненно, угощали всех посетителей, любопытствующих взглянуть на новую обсерваторию.
