Законная и официальная нива трудов старшего Незмары, фабричная насыпь, служила одновременно исходной точкой и опорой для деятельности этого влтавского земноводного. С помощью лодки он добывал большую часть своих доходов, причем не только рыбной ловлей, как разрешенной, так и запрещенной, но и прочими промыслами в пределах, на которые распространялись неписаные законы прибрежного права. На веру принимаемые условия этого негласного кодекса исключали прямое воровство, но не браконьерство и не сбыт предметов, обычно подлежащих акцизному обложению.
Через лагуны островов, скрытые нависавшими над водой кустами, старый Незмара провез немало грузов сомнительного происхождения и назначения, доставив их прямо с реки к многочисленным задним калиткам и дверцам прибрежных домов за пределами акцизной черты; регуляция реки давно уже смела все эти домишки с лица земли.
И все же главным источником доходов старого Незмары была влтавская рыба.
Вацлав считался главным и самым знаменитым рыболовом всей нижней, подпражской, части реки и заслужил репутацию довольно состоятельного старика, которому вовсе бы и ни к чему работать сторожем на фабрике, если б эта профессия не была тесно связана с речным пиратством. Было наверняка известно, что сын его Вацлав, студент, несколько, правда, застрявший в учебном заведении, тоже стоит старику немалых денег.
Этот сын и сидел теперь на бревнах, уткнув голову в ладони и вглядываясь в зеленый заречный холм Летну. Зеленым-то он, правда, уже и днем не был — поздняя осень оголила деревья и кусты, — а ночью и вовсе казался темным, чуть ли не черным, словно огромная туча опустилась на Летну, поглотив все звезды первой величины с неба и оставив их только внизу, — густая россыпь огоньков мерцала в роще на холме, и было их так же много, как фонарей на дорожках парка. От огоньков, расположенных еще ниже и светивших ярче прочих, к реке протянулись клинки пламенных мечей, и эти живые остроконечные языки пламени, казалось, пляшут на мелких волнах. Отсветы же более удаленных фонарей тонули в черных недрах вод. Праздному воображению они могли показаться огненными сваями, вбитыми в дно реки и подпирающими противоположный холмистый берег, а то еще — золотой колоннадой подводного дворца русалки Влтавы и ее подруг; или — основой из золотых нитей, по которым, словно на ткацком стане, снует челнок, роль которого могли исполнять ярко освещенные трамваи, проезжавшие по набережной в обе стороны.
Эти бесчисленные искристые очи противоположного берега, стреловидными лучами пронзавшие черноту реки, виделись молодому Вацлаву Незмаре какими-то любопытными, лишь притворяющимися безразличными существами; достаточно было ему слегка прищуриться — и из каждой искорки выскакивал тройной отблеск, и все эти тройные иглы били прямиком сюда, через реку, к нему; а если прикрыть глаза еще больше, они вонзались ему прямо в грудь.
С возгласом «Эх!» молодой Незмара откинулся навзничь на бревна.
Теперь над ним был беззвездный свод небес, скупо озаряемый снизу огнями Праги; и юноша целиком отдался чувству, теснившему ему грудь, — оно-то и положило его на обе лопатки.
Издалека донесся вскрик гармошки: это отец, старый Вацлав, играет королю новокрещенцев, новоявленному Яну Лейденскому — Армину Фрею, который отправлялся на лодке в «Мюнстер», в один из трактиров на Штванице, из тех, в которые днем не заглядывают его ночные завсегдатаи. По изменениям звука гармошки, которой отец его владел мастерски, молодой Незмара точно угадывал движение лодки.
Фрей совершал такие экспедиции в свои сомнительные владения по меньшей мере раз в неделю, если только не оставался совершенно без денег. Об этих экспедициях молодой Незмара мало что знал, хотя ни одна не обходилась без его отца, непременного телохранителя Армина.
А вылазки эти были, вероятно, чертовски экстравагантны, если старый Вацлав, в остальном обращавшийся с сыном как с товарищем, только отмахивался, намекая, что лучше и не спрашивать.
Гармошка смолкла, и молодой Незмара бесповоротно превратился в жертву барышни Тинды.
Ему чудилось — она сейчас с ним, тут, на бревнах, ночью — так ведь и было один-единственный раз, если не против ее воли, то во всяком случае помимо нее.
Случилось это летним вечером, в жарком июле нынешнего года; на ясном небе стояла полная луна, словно люстра, спущенная с высот, и обливала реку тяжелым своим сиянием. Было часов одиннадцать, как и сейчас, но безмолвная сегодня Прага тогда была оживлена: дело происходило в воскресенье.
На реке купались служанки, истерически хохоча в притворном испуге, и голоса их далеко разносились по воде. Хохот и крики становились все громче, и вдруг словно примолкли — а вот и совсем стихли. И в эту тишину внезапно врезался отчаянный крик ужаса — так кричать могла только женщина в несомненной смертельной опасности. Кровь заледенела в жилах Вацлава, когда он узнал голос — такой голос был у единственной на свете женщины, у барышни Тинды. Оцепенение молодого человека длилось лишь миг, и вот он вскочил и бросился к реке.
