— Кстати, — снова вспыхнул пан советник, — я требую и настрого приказываю немедленно прекратить всякие сношения с Армином... как с главным неприятелем нашего дома и нашей фирмы. Сегодня утром прислано запрещение устанавливать турбину, основанием послужил протест друзей старой Праги, и знаете, кто первым подписал этот протест? Господин Армин Фрей! Что за человек! Сперва он, как совладелец «Папирки», подписывает ходатайство о разрешении поставить турбину, а потом протестует! Я указал на это главному советнику по делам строительства — я только что из магистрата, — и он сам обратил внимание пана Фрея на такое противоречие. И знаете, что ему ответил ваш дядя через своего поверенного? Потому что сам-то он, как вам известно, никуда не выходит... Он ответил, что как человек прогрессивный и как промышленник он обязан идти в ногу со временем и потому подписал просьбу насчет турбины; но как человек искусства и образованный защитник культуры он обязан протестовать против разрушения архитектурных памятников, а «Папирка», прежде снабжавшая водой частные огороды — ныне давно застроенные, — затем бывшая бумажной фабрикой и так далее, заслуживает скорее монографии о себе как о ценном памятнике, а не уничтожения, которое будет неизбежным, если не в момент установки турбины, то вследствие ее, сразу или постепенно, в результате работы тяжелого механизма. Я уверен — он сам и составил этот протест! И главный советник по строительству согласился с ним: если, мол, возник такой конфликт, то он, в интересах обеих сторон, вправе обратиться за решением к инстанциям, для того и предназначенным, и подчинится этому решению. Тьфу! В результате — новая комиссия...
Пан советник, несмотря на небольшие затруднения астматического характера, говорил почти без передышки сиплым, срывающимся голосом, причем обращался непосредственно к Мане, дочери, обожаемой в семье, а при посторонних оставляемой в тени. Тинду отец, разумеется, обожал и на людях — она была заведомой его любимицей.
— Действительно, эти господа заходят далеко, — бросила Маня как-то вообще, лишь бы успокоить отца.
— Да еще как! — подхватил Уллик. — Что ты скажешь на такой довод в протесте любителей пражской старины: будто бы вследствие вращения турбины на поверхности реки образуется слишком сильная рябь — и исчезнет отражение противоположного холма и острова с его деревьями! Нет, это уж слишком. За то, чтобы поверхность реки оставалась гладкой и кто-то мог любоваться отражениями — меня заставляют платить ценою двух сотен лошадиных сил! С ума сойти!
И корректный императорский советник Уллик так стукнул по столу, что зазвенели приборы и подскочила солонка.
Тинда только теперь соизволила отреагировать на гнев отца грациозным, полувопросительным и даже укоризненным движением головы и взглядом, который самым лучшим образом выразил словечки: «Да ну?»
Этого было достаточно — пан советник моментально утих, как бы подчеркивая, кто из дочерей имеет на него большее влияние. Он даже рассмеялся, припомнив, какой вид был сегодня у Армина, когда он высунул со своей голубятни бороду и проклял всех собравшихся — точно святой Иван, ха-ха-ха! Сапристи!
Оказалось, что никто в семье ничего об этом не знает, и это подало папочке повод упрекнуть старшую доченьку в том, что она в качестве «крестной матери» не явилась к первому удару по свае, а ведь обещала вчера.
А Тинда проспала.
В конце концов крестины в общем-то получились, только совсем не так, как предполагалось...
Узнав, что Тинда получила прозвище «Турбина», папенька никак не желал обратить это в шутку и очень рассердился. Когда же Тинда, чтоб успокоить его, высказала удивление — как это слова «каких-то девчонок с мельницы» могут его сердить, отец с горечью возразил, что девчонки с мельницы с таким же правом могут говорить и о девчонках с «Папирки»: неприятность от этого ничуть не меньше.
И снова набрякли вены у него на висках. Сердито проглотив несколько кусков, он вдруг вернулся к прежней теме:
— Нет, чтоб одновременно хотеть и не хотеть чего-нибудь — на это даже всемогущий господь неспособен! Ходатайствовать о чем-то перед властями, а потом перед другими властями против этого же протестовать — так поступать может только умалишенный Армин. Этого достаточно, чтоб учредить над ним опеку, а не хватит этого — подействует его довод о том, что испортятся отражения на воде! Нет, я все-таки посажу в сумасшедший дом этого свихнувшегося!
— Папочка, — мягко произнесла Тинда.
