— Ай, Оглобелка, Кадыр — больной гостя. Дед Кадыра — Априль, отец — Хамит, сестра Камилка — мой баба. Высе. Понял, пара бир? Дед Априль, Оглобелка, на Вилюй-речка бигал. Отец Хамит на Вилюй — речкам бигал. Камилка девкам к Осман одияло бигал, — Осман захохотал и уронил на ноги хомут: — Шайтан мала-мала, пара бир. Бырат Камилка, слышь, — Кадыр тожа на Вилюй-речка бигал. Якуту друк был. Речка Вилюй едва тонул. Кадыр балшой голова. Коням ставим, наш избам ступай, Кадыр давай казать.
— Ты бы, Осман, шел, не ровен час — простынешь. Я и один управлюсь.
— Как так говорить можешь. Отчего простынет Осман? Пара бир.
При этих словах он зачерпнул в пригоршни снега и стал умываться. Жестким, льдистым снегом крепко драл свое пухлое лицо, шею и грудь, но кожа у него не разгоралась, а как была изжелта-бледной, такой и осталась. Потом он утерся полой бешмета и, запахнувшись, стал разглядывать Аркадиевых коней. Озаботился вдруг:
— Кобылка твой, Оглобелка, хошь не хошь — продавай Юртам. Осман хороший денга давай на. Осман друк. Осман кароший коняшку любит. Ай, ай. Пара бир.
— Будь моя, Осман Тыра, слова бы не сказал. У Кадушкина в извоз нанял.
— О, Кадушка — купеза широко ногам кодит. Кадушка сибе высе давай. Продавай нет.
— Этот не продаст. Ты слышал, Осман, по нашим деревням власти хлеб выгребают?
— Давай закотовка? Не хорошо — твое не твое.
— Я говорю, Осман, нельзя ли у тебя пока подержать хлебушко.
— Держи давай. Осман местам много. Завозня болшой. Меняй станем: мы соболька, нам твоя хлеб. Юртам, Оглобелка, высе бирем. Ступай, однако, Кадыр глядеть. Кадыр бузу пил, шибко многа плясал, песня всяка пел. Кадыр — бальшой башка. Брат Камилка. Пара бир.
Набухшую дверь в избу Осман открыл с третьего рывка — Аркадия так и обдало теплым паром и запахом недоваренного мяса, он не сразу огляделся, а Осман закричал, притворив дверь:
— Гостю аллах говорил: слово «приходи» есть, слова «уходи» ёк, нету. Пара бир.
От густого и жирного пара верхняя, простывшая за дорогу одежда Аркадия вмиг сделалась сырой и липкой. Пуговицы выскальзывали из окостеневших пальцев. Разделся кое-как и, оставшись в пиджачке, приятно почувствовал жилое тепло, по которому горько истосковались колени, а от них и все бока. Руки, вроде все время крепкие на морозе, вдруг зашлись от тепла — даже за сердце хватило. Глаза совсем заволокло слезой. А Осман что-то говорил семейным по-своему, потом усадил Аркадия за стол, накрытый чистой холстиной. В деревянных тарелках лежали лепешки и большие куски дымившегося мяса.
Изба понемногу освободилась от пару, и Аркадий разглядел Камилку, топившую русскую печь и ворочавшую на ухвате ведерные чугуны. Сама она невелика ростом, но с большими широко раздвинутыми грудями, ступает на пятку, носочки ног в стороны, и вся она, в цветастом без вытачек в талии платье, в новых поскрипывающих лаптях, вроде бы развернута в плечах и бедрах. Глаза у Камилки черные, покорно-усердные, глубоко знающие, что ей всегда надо быть ловкой, неутомимой и сильной, какой всю жизнь бывает маленькая, безустальная монгольская коняга.
С высоких нар за Камилкой следило восемь пар детских глазенок по-матерински покорных, терпеливых и полных горячей силы.
— Моя рибитенка, — сказал Осман и, откинув с угла стола скатерть, стал резать на столешнице жесткое, непроверенное мясо, от которого исходил теплый и пресный запах: — Восьма штук. Во. Высе парням. Юрта наш избам кодит: как, Осман, откуда такой удача? Высе парням да парням.
— Расскажи-ка.
— Османа башка варит, — Осман ладонью пошлепал себя по лысине — ребятишки повеселели на нарах, зашевелились. Кто-то из них громко свистнул. Осман объявил: — Гафар. Самый болшак. Болшой, болшой, а ума ёк. Знай тихо. Пара бир.
— Как же, Осман, удачу-то свою людям объясняешь? Так и не сказал.
— Как можым. Бирем Камилка сибя и нашняй жигат мала-мала. Осман сам жаркый. Осман — капиток. Камилка огням горит. Но давай пока терпи надо. Осман слеза глазом тычет — знай терпи. Камилка выся пропал вместям. Шальной выся, — огням горит. Сибя знает нету, ума тожа нету. Казан — огням. Во как! Осман выся терпым. Пара бир.
— У других-то по-твоему выходит?
— Выходит кажда нет. Кажда терпилка слабко. А пыросят: как Осман? Учи давай. Как — учи? Терпи, и увыся тут училка.
— Показать надо людям, Осман, — раздался из другой комнаты голос. — По тени шубу не выкроишь.
— Это наш Кадыр, — гордо объявил Осман и достал из-под лавки ведерную ендову с тонким рыльцем, выставил на стол. Камилка принесла глиняные кружки с отбитыми ручками.
