– О, да! И в том, что он был именно таким, есть и моя скромная заслуга.
– Думаю, твоя заслуга тут наибольшая, не скромничай! Правда, иногда мне приходит мысль… Тебе никогда не было обидно из-за его предсмертного обращения? Ведь в конце концов, можно сказать, ты был побежден, да еще женщиной!
– Что ж! Женщины сильнее всех, как сказал Ездра. Побежден? Только частично. Государь ведь не изменил тому образу жизни, которому я научил его: он был императором-философом, таким и остался, а это главное, ведь именно этому я учил его прежде всего. А что до перемены веры, то здесь нет ничего странного. Победа приходит там, где больше любовь. Неудивительно, что любовь между мужчиной и женщиной оказалась сильнее, чем между учителем и учеником, если это именно любовь, названная у Платона притяжением половин целого.
– Значит, по-твоему, здесь дело только в женщине, а не в Истине? – спросил Лев, пристально глядя на Грамматика. – А как же быть с этим? – он указал взглядом на икону на стене.
– Это всего лишь произведение художественного искусства, – ответил бывший патриарх с еле заметной улыбкой.
– Остаться неразгаданным до конца! – сказал Математик с некоторой грустью.
– Нет, не то, – Иоанн чуть помолчал. – Полностью открыться другому человеку возможно, и это бывает прекрасно, но я считаю, что такой опыт можно позволить себе лишь один раз в жизни. У меня этот один раз уже был.
– Может, и так, но ведь чистота подобного опыта зависит от того, когда именно он проводится: есть же разница, открываешься ты другому в юности или уже в зрелом возрасте, когда познал жизнь!
– Разумеется. И мой опыт в этом отношении был предельно чист: мне было тогда уже сорок два, а ты ведь должен помнить, что сказано у Марка Аврелия о сорокалетней границе.
По еле уловимым ноткам в голосе Грамматика Лев понял, что дальше лучше не расспрашивать: ответа всё равно не будет. Он переменил тему, заговорил о своих лекциях, об учениках, о протоасикрите и его ученом кружке. Иоанн слушал с интересом: до него доходили вести о Фотии и его научных занятиях.
– Да, господин Фотий далеко пойдет! – сказал он. – Лизикс тоже рассказывал о нем… Лизикс и владыка Феодор меня иногда навещают, да и еще кое-кто из прежних знакомых. Так что совсем заброшенным старик Иоанн себя не чувствует, – Грамматик улыбнулся. – Ваше поколение пошло гораздо дальше нашего, и это прекрасно! Думаю, если что и может свидетельствовать о благоволении Божием, то именно это. Военные победы и поражения, всякий внешний блеск, впечатляющий толпу, постройки и разрушения, смены царств, мир и война – всё это пройдет, и о большей части этого сохранятся лишь смутные воспоминания и малодостоверные мифы, а то не останется и их. А знания и мудрость пребывают, это то неразрушимое основание, на котором и дальше будут строить, всегда, сколько бы ни просуществовал род человеческий. Сейчас, уже подходя к концу жизни, я могу сказать, что особенно счастлив оттого, что в этой постройке есть и положенные мною кирпичи.
Лев просидел у Грамматика до сумерек. Когда Кледоний, постучав, вошел с намерением зажечь свисавший с потолка медный семилампадный светильник, Философ поднялся и сказал, что, пожалуй, ему пора домой, ведь завтра с утра занятия, и нужно еще заглянуть кое в какие книги… Иоанн проводил гостя до ворот, по пути проведя по саду и показав скамью, где частенько читал, любуясь Босфором. Они немного постояли, глядя на море, над которым уже мерцала первая звезда.
– Есть нечто знаменательное и очень верное в том, что я начинал свою жизнь на этих берегах и здесь же ее окончу, – сказал Грамматик. – Босфор был моей первой любовью, он же станет и последней. После моей ссылки друзья жалели меня, многие даже оплакивали мою участь, а я, право, давно не был так счастлив, как теперь, и могу только благодарить Бога за всё, что было в моей жизни, и за всё, что есть в ней сейчас: я не мог бы пожелать ничего иного!
Уже у выхода Лев обернулся, посмотрел бывшему патриарху в глаза и спросил:
– Иконоборчество не есть ли тоже только «опыт», Иоанн?
– Мы поговорим об этом в лучшем мире, Философ, – ответил Грамматик с тонкой улыбкой.
– Ты уверен, что мы там встретимся?
– Можно ли в здешней жизни быть в этом уверенным, Лев? Но можно надеяться.
…Дождь шел уже третий день, почти не прекращаясь. Мокрые листья, втоптанные в дорожные плиты, походили на призраки. Идя к вечерне в храм, Кассия ступала по ним и думала: «Вот так уходят с земли поколения за поколениями… Сначала современники еще хорошо помнят ушедших, их деяния, потом всё постепенно тускнеет, покрывается мраком, растворяется во тьме… Опавший лист темнеет, становится всё прозрачнее, и остается только коричневый силуэт на темном камне… А вот и его нет – растворился во тьме времен. Мы все так же растворимся когда-нибудь… И кого будут помнить потомки? Дольше всего помнят святых… или злодеев…»
