Способность Лето ловить суть вещей с первых же слов приводила в трепет. Хюрем хмуро наблюдал за светящимся от счастья лицом: Лето искренне и восторженно радовался новому умению, крутясь вокруг щенком. Слегка раздражённый, Хюрем присмирил эту прыть следующими словами:
— Я не могу дождаться вечера, когда ты сможешь меня поблагодарить как следует.
Лето замер, зардевшись от неожиданных слов, наивно вылупил свои красивые голубые глаза и притих, словно припомнил кое-что. Хюрем только мысленно фыркнул. Однако это совсем не означало, что омега шутил, говоря о вечере.
Хюрем чувствовал, как хочет мальчишку, отказавшись от первоначального решения повременить несколько дней, пока у Лето заживёт, где следует. Он хотел Лето до дрожи, и чем дольше пребывал с ним рядом, тем сильнее становилось желание обладать этим глупым чистокровным.
После ужина оба они, в молчании, вернулись в дом. Хюрем решил, что, переступив порог комнаты, не станет медлить. Желание терзало его изнутри, требуя выхода, призывая наброситься на альфу и снова слить тела воедино, будто не существовало другой жизненно важной необходимости кроме этой. Нужен был только мальчишка, распластавшийся под ним. Целиком и полностью в его власти.
Войдя под крышу дома Хюрем ощущал, как от предвкушения пересохло во рту. Ещё немного, уговаривал он себя, двигаясь вплотную к мальчишке…
— Приветствую, господин, — вынырнул перед ними один из омег-прислужников. — Жрец желает видеть вас.
Лето кивнул, и прислужник отошёл на несколько шагов, склонившись и ожидая младшего господина.
— Я скоро, — неуверенно произнёс он, вдруг решив, что хочет сказать что-нибудь Хюрему или, может быть, посмотреть на него ещё разок.
Нет, Лето хотел смотреть на Хюрема, не отрывая глаз, словно на чудеснейшее из наваждений. Касаться его, прижаться изо всех сил. Но Хюрем выглядел таким же отрешённым, как и всегда, словно ничего в этом мире не было способно потревожить его спокойствие.
Лето ощутил лёгкий укол обиды и снова вспомнил, что омега не желает признавать его парой. Украв один вдох ни на что не похожего аромата, он оставил Хюрема на пороге собственной комнаты и отправился к отцу.
Как же сильно удивился бы альфа, знай он, что Хюрем был вне себя от ярости за то, что кто-то посмел отделить его от мальчишки, пусть и ненадолго, пусть всего на несколько десятков шагов.
Стражники исправно несли службу, возвышаясь по обе стороны от дверей, ведущих в покои жреца. Стоило приблизиться к тяжёлым створкам, как отстававший на шаг прислужник, семенивший по правую руку от Лето, метнулся вперёд и поспешил впустить наследника.
Лето оказался в просторной передней. Комната была вытянута вперёд, оставляя не более трёх шагов в поперечнике и оканчиваясь окном под самой кровлей, на этом сходство между покоями отца и сына заканчивалось.
Две огромные расписные вазы, установленные вдоль левой стены, и тяжёлая парчовая занавесь напротив, вытканная серебряной нитью, за которой мгновенье спустя скрылся прислужник, чтобы предупредить жреца о приходе сына, говорили о том, что в этих чертогах аскетичность, свойственная раджанам, уступала место чопорной пышности, отмечавшей значимость обитавшей здесь особы.
Будучи наследником, Лиадро Годрео Таббат Нитео Аум, Сильнейший воин и Отец всех раджанов, занимал комнату Лето и жил с не большей притязательностью, чем ныне сын, блюдя неписаные обычаи. Однако положение Верховного жреца многое меняло, и потому Лето нисколько не удивился, оказавшись в широком атрии — месте приёма гостей и сбора семейства, с лёгкостью превосходившего роскошью всё, чем только могла похвастаться столица.
Атрий располагал правильной геометрической формой и заключал в сердцевине четырёхугольник меньшего размера, обозначенный изящными резными колоннами. Говорили, что в глубокой древности посреди внутреннего квадрата не было перекрытия, как и во внутреннем дворике остального дома, чтобы позволить дневному свету беспрепятственно проникать внутрь. Для большей защищённости, от такого архитектурного изыска со временем отказались, заполнив пространство замысловатым узором обожжённых камней, выложенных треугольниками величиной с ладонь. Необычный рисунок поддерживали спицы калёного металла; промежутки заполняло подкрашенное стекло, рассеивая по комнате розовато-зелёные переливы.
Несмотря на очарование расцвеченных полутеней, света — особенно в короткие холодные дни — не хватало. На такой случай повсюду громоздились чеканные бронзовые жирандоли, поддерживавшие в изящных лапах-соцветиях по три толстых свечи. Мелкие огоньки всколыхнулись, стоило нарушить покой комнаты, заиграв бликами на натёртых поверхностях декоративных пластин-зеркал, развешенных по стенам; запестрили серебристыми мазками рельефы старинных сундуков, расставленных по одному у каждой стены.
