Правда, пожеланию Хюрем не обрадовался, застонав и богохульно помянув семя аума. Но альфа и не думал обижаться, уже ухватив суть своей пары.
Хюрем носил немало масок. Чаще всего он надевал глухое безразличие, похожее на ненормальную апатию, или даже болезнь духа. Мог посмеяться над любым. В зависимости от желания или настроения Хюрема, бедняга либо догадывался о том, что над ним издеваются самым немилосердным образом, либо в растерянности чесал затылок, провожая взглядом странного омегу. Бывал он мрачным, раздражённым, немного сварливым и высокомерным, и эти выражения были, пожалуй, самыми настоящими из всех. И чаще всего они появлялись наедине с Лето.
Больше Лето не смущало многообразие лиц. Он стал подозревать фальшь и паясничество, как только присмотрелся к омеге внимательнее. Но то ли Лето был таким недогадливым, то ли Хюрем был по-настоящему хорош, альфе постоянно казалось, будто смотрит он через призму толстого матового стекла. Гложимый сомнениями, Лето сумел разглядеть омегу, только когда тот подпустил его ближе. Словно кто-то вытер запотевшую линзу тканью, позволяя увидеть, что именно скрывается за расплывчатыми пятнами, проступавшими на поверхность.
Заслоны не отпугивали Лето, пусть он и узнал о бездонном омуте омеги, прятавшем одному ауму известно что. Это было не так важно, как и то, что Хюрем был вечно им недоволен. Имело значение только непреодолимое притяжение, которое оба они чувствовали. И альфа понял это, когда омега сначала совратил его, поставив смехотворное условие для боя, а затем набросился, стоило ему оказаться в спальне накануне вечером. Просто, в отличие от готового дарить ласку и нежность Лето, Хюрем не знал, что делать с истинностью. Она почему-то ему мешала, и об этом он, увы, молчал.
Однажды, когда омега будет готов, он расскажет, что гнетёт его душу, а пока Лето будет довольствоваться тем, что омега, несмотря ни на что, принял его.
На утренней пробежке Лето несли крылья. Он оставил братьев далеко позади, включая Хюрема. Сначала Лето хотел бежать рядом с омегой, но тот окатил его свирепым взглядом, словно совершил святотатство, и Лето посчитал за благо занять привычное место во главе колонны. За завтраком альфа едва осилил половину порции, грезя о восхитительной ночи, кружившей голову.
— Если не уберёшь это выражение со своего лица, не разрешу подходить к себе месяц, — прошипел страшную угрозу Хюрем, когда они направлялись в библиотеку для занятий.
Это помогло Лето собраться. Но читать в этот день было решительно невозможно. Одна и та же строка улиткой ползла перед глазами, а когда достигала края, Лето понимал, что не запомнил абсолютно ничего, возвращаясь к началу. И так повторялось раз за разом. В середине занятия случилась и другая неприятность — живот Лето возмущённо забурлил.
— Съел, наверное, что-то не то, — пробубнил он, отодвигая свиток и поднимаясь из-за стола, за которым сидели Хюрем и друзья, чтобы успеть добежать до отхожего места.
На самом деле Лето подозревал, что несварение было как-то связано с теми необычными практиками, которыми они так активно занимались с Хюремом. Должно быть, телу альфы требовалось некоторое время, чтобы привыкнуть к новым обстоятельствам. Ради того, что творилось между ними, Лето был готов и на большие подвиги.
— Я… не могу идти к Виро, — выдавил Лето, снова схватившись за живот, оглушительно пробурчавший в тишине спальни, где, кроме него, был только омега.
От Лето Хюрем узнал о подробностях разговора с отцом ещё днём, включая подоплёку недавних событий, грозивших некоторыми крайне нежелательными осложнениями с семьёй Дорто. Однако же недомогание, стихшее после пропущенного обеда, разыгралось с новой силой, когда за ужином Лето съел немного супа с хлебом, и теперь не позволяло Лето идти в чужой дом без того, чтобы не взять на себя риск опозориться прилюдно.
— Ничего, я отнесу, — Хюрем легко вырвал из рук Лето небольшую шкатулку с подарком, доставленную в комнату прислужником.
— Нет, я должен это сделать…
— Я всё объясню, — отмёл попытки воспротивиться Хюрем. — К тому же Толедо видел, что днём тебе нездоровилось, и сможет подтвердить это своим родичам позже.
— И всё же… — не сдавался Лето, но Хюрем буквально подтащил его к кровати и, использовав коварную подсечку, повалил навзничь.
— Я ведь твой подручный, так? — Лето не успел ответить, за него это сделал Хюрем: — Так. Вот ты и возложил на меня очередное поручение. Я передам подарок и твои извинения омеге семейства, можешь быть спокоен, — с этими словами Хюрем покинул спальню, а затем и дом.
Тёплый ноябрьский вечер выманил раджанов на улицу. Большинство гуляющих были омегами семейств и детьми. Младенцы облюбовали руки родителей и кормильцев — тёмные и рыжие шапки волос легко говорили здесь о принадлежности. Подростки, играя, носились по площади как угорелые. Некоторые из них были уже достаточно половозрелыми, чтобы озаботиться поиском подходящей партии. Хюрем подумал, что семейство Дорто, представленное сейчас омежьей половиной, скорее всего, находится где-то среди отдыхающих.
