хрустальные стихи Фагундеса Варелы или Казимиро де Абреу о природе Бразилии. Но
преодолеть трагический разлад с жизнью они были не в силах. Им казалось, что их
тоска и отчаяние имеют космическое, извечное происхождение, раз их стихи пе-
рекликаются со стихами прославленных поэтов Европы и США. Не только Байрон, но
и Гофман, Мюссе, По были спутниками
144
их духовного поиска. (Сильным влиянием Э. По отмечено единственное
прозаическое произведение этого поколения — «Ночь в таверне» Алвареса де Азеведо)
Их восприятие Байрона было односторонним — они упивались «мировой скорбью» и
не видели революционности великого поэта. Это как раз и подтверждает их
144
оригинальность: они выражали свой исторически объяснимый трагизм и впитывали из
мировой поэзии лишь то, что было созвучно их душевному миру.
Что же. помогло Кастро Алвесу отбросить их смертельное уныние и обрести
жизнеутверждающий пафос борца? Алвес был гениальным поэтом, и его гениальность
состояла прежде всего в могучем историческом чутье, позволившем ему уловить
надвигающиеся перемены и выразить их. Движение за освобождение рабов и
свержение монархии еще не превратилось тогда в грозную силу, которая заставит
правящий класс отступить и принять в 1888 году закон об отмене рабства, а через год
— пожертвовать монархией перед лицом общественного протеста. Но уже при жизни
Кастро Алвеса то там, то здесь вспыхивали мятежные огоньки. И поэзия Кастро
Алвеса, как увеличительное стекло, собрала эти огоньки и превратила их в обжи-
гающий огонь и тем разожгла еще большее пламя, В последующие десятилетия стихи
Алвеса вдохновляли аболиционистов, собирали силы аболиционистского и
республиканского движения.
Меняется и идейная, интеллектуальная атмосфера. Именно в Ресифе, где
сформировалось революционное направление творчества Алвеса, уже складывается
группа передовых мыслителей, которые спустя несколько лет много сделают для
просвещения голов в Бразилии, ополчатся на безраздельное господство теологии,
пропагандируя новые течения европейской науки. Надо сказать, что облик одного из
виднейших мыслителей этой эпохи, Тобиаса Баррето, представлен в книге Амаду
неполно и не всегда объективно. Правда, Амаду описывает только молодость Баррето,
но все-таки жаль, что в этом юноше мулате трудно угадать будущего замечательного
философа, бесстрашно атаковавшего религиозный обскурантизм и схоластику, впервые
познакомившего бразильскую интеллигенцию с немецким материализмом. Это отчасти
объясняется тем, что к 1941 году, когда была написана книга Амаду, философское
наследие Тобиаса Баррето еще не было исследовано с должной глубиной. Лишь в наши
дни благодаря работам прогрессивных бразильских историков открылось подлинное
новаторское значение труда Баррето.
В мировой поэзии Кастро Алвесу, поэту-агитатору, ближе всего была гражданская
лирика Гюго с ее трибунным пафосом. Но это не означало, что он разочаровался в
поэзии Байрона. Наоборот, именно Кастро Алвес сказал о Байроне не как об учителе
отчаяния, а как об учителе борьбы: в книге Амаду приведены строки из послания
Алвеса к его другу Пиньейро: «Для Новой Греции ты Байрон новый...» Он читает по-
новому Байрона, он ищет новый идеал поэта в Гюго, потому что абсолютно нова его
собственная творческая программа.
145
Творчество Кастро Алвеса — орлиный, «кондорский» взлет революционного
романтизма. Вместе с тем это последний, решающий этап подготовления реализма в
бразильской литературе. «Поэзия негров» (как ее называет Амаду) была реалистичнее
«поэзии индейцев» не только потому, что в XVIII— XIX веках негры составляли
большую часть той «армии труда», что создала богатства Бразилии: плантации сахара,
хлопка и кофе, рудники и порты. Но прежде всего потому, что в середине прошлого
века рабство негров было той кардинальной проблемой, от решения которой зависело
все дальнейшее существование страны. И, обратившись к негру, литература сделала
огромный шаг к исследованию важнейших закономерностей социального развития.
Не только политические, но и любовные стихи Кастро Алвеса связаны с
историческим переворотом в бразильском обществе и литературе. Пожалуй, самое
очевидное в бразильской поэтической традиции — это исключительная роль любовной
лирики. Традиция идет от Грегорио де Матоса, первого национального поэта, еще в
XVII веке изливавшего в стихах нежные чувства к мулаткам города Баии. Поэт и
145
мыслитель, участник антипортугальского республиканского заговора, Томас Антонио
Гонзага прославился двумя томиками любовных элегий, многие из которых стали
народными песнями. Второй гомик написан им в тюрьме, накануне суда и африканской
ссылки, где он погиб. В книге Амаду подробно рассказана история драмы Кастро
Алвеса «Гонзага, или революция в Минас-Жераис», свидетельствующая об отношении
Алвеса к Гонзаге как к своему прямому предшественнику, любимому герою.
В преобладании любовных мотивов в бразильской поэзии многие критики
усматривали проявление «тропического темперамента», свойственного национальному
характеру. Мы думаем, что прежде всего в этом повинны исторические обстоятельства,
