Черноиваненко сунул за пояс кусачки, поправил ушанку и снова полез в скважину выхода. На этот раз он пробыл наверху не менее получаса.
Легко сказать – полчаса! Принято говорить, что часы летят, как минуты, или минуты тянутся, как часы. Может быть, это вообще и верно. Но в данном случае время не тянулось и не летело. Время утратило всякое подобие движения. Время тягостно остановилось. Оно было неподвижно, и неподвижны были люди в пещере. Из щели тонкой, пронзительной струей дул ветер. Звук ветра казался вкрадчивым посвистыванием точильного круга. Снежная пыль, заносимая ветром, с хрупким шорохом оседала на стенах хода. Вокруг стояла неподвижная, плотная, почти осязаемая тишина, и эта тишина казалась предшествующей взрыву. Святослав и Серафим Туляков молчали и не шевелились. Они были похожи на статуи, вырубленные из гранита. Петя и Валентина сидели на камне, прижавшись друг к другу, покусывая от волнения пальцы.
– Слышишь?
– Да. Ветер.
– Ужасно сильный ветер.
– Дядя Гаврик сказал, что это норд-ост.
– Это очень хорошо.
– Почему хорошо?
– Тише! Слышишь?
– Слышу. Это снег шуршит… Почему хорошо, если норд-ост?
– Потому что на дворе теперь ни зги не видать. Завирюха. Они его не заметят… Тише!
– Что?
– Мне показалось… Нет, ничего.
– Как же он будет разминировать, если ничего не видно?
– Он будет на ощупь. Это еще лучше.
– Разве это лучше?
– Конечно, лучше. На ощупь никогда не ошибешься. А на глаз всегда можно обмануться.
– Молчи! Слышишь?
– Не слышу.
– А я слышу. Идет. Честное под салютом – идет!
Из хода посыпался снег, и в ту же секунду, скользя и спотыкаясь, в пещеру ввалился Черноиваненко, весь белый и толстый, как снежная баба; даже нос как у снежной бабы – морковный. В вытянутых руках он держал какой-то предмет, похожий на детский гробик.
– Одна есть! – деловито сказал он сильно осипшим голосом. – Иди сюда, солдат! Держи, – обратился он к Святославу, протягивая детский гробик. Держи, не бойся, я уже вытащил взрыватель. – Он показал головой на пояс, где рядом с кусачками была заткнута медная трубочка взрывателя. – Бери, а то я руки отморозил. Пришлось работать без перчаток. Ну и саперы. Две копейки цена таким саперам. Поставили свой детский гробик на самом видном месте слепой и тот заметит!
– Ничего себе игрушка, килограмма на два веса! – сказал Святослав, подкидывая на руке деревянный ящичек мины. – Рванет – будь здоров!
Черноиваненко усмехнулся:
– Положи в сторонку, она нам еще пригодится.
Он нашел в углу пещеры доску от старого ящика, вынул из кармана ножик и быстро наколол лучин, сложил горкой, поджег зажигалкой и стал греть над маленьким костром озябшие руки.
– Ух, хорошо! Ах, хорошо! – приговаривал он, растирая малиновые пальцы. – Ну и с тем до свиданьичка. Пойду обратно, покопаюсь в снегу авось еще чего-нибудь найду!
– Может быть, мне выйти с тобой, на случай если появится какой-нибудь ихний патруль? – сказал Серафим Туляков.
Но Черноиваненко только засмеялся и махнул рукой:
– Нет, куда там! Я этих вояк добре знаю. Они сейчас сидят по хатам, и, как говорится, ниякий бис их не вытягнет на улицу. Они вообще ночью воевать не любят, а особенно в такую собачью погоду. Так и крутит, так и крутит! Пурга летит и шатается от земли до самого неба, как привидение. А они привидений не уважают.
Черноиваненко находился в приподнятом, веселом настроении. Его лицо, основательно иссеченное норд-остом, горело, смеялось. Сотни маленьких морщинок весело, озорно расходились вокруг глаз, под мокрыми ресницами и бровями. Он даже как-то притопывал сапогами, словно собирался танцевать.
На этот раз он провозился наверху не менее часа. Но так как теперь все были уверены в успехе, то этот час пролетел очень быстро. Черноиваненко вернулся раньше, чем его ожидали, – появился неожиданно. Так же как и в первый раз, он походил на снежную бабу, даже еще больше, так как теперь не только его туловище и руки, но и все его лицо тоже было облеплено снегом, из которого торчали угольки глаз. Он держал под мышкой две мины.
– Сеанс окончен! – сказал Черноиваненко, протягивая Святославу мины, кусачки и взрыватели. – На еще две штучки. Держи. Видишь, а ты говорил, что я не солдат! Кто ж тогда солдат? – И первый секретарь, посмеиваясь, присел на корточки перед своим маленьким костром. – Ход открыт.
Ночью Петя услышал чей-то тревожный голос:
– Товарищ Черноиваненко, проснитесь! Четыре красные, одна белая.
Весь день у Черноиваненко болел седалищный нерв – старый ишиас, особенно сильно разыгравшийся после его охоты за минами. Вечером он принял две таблетки аспирина, закутался шинелями, кое-как согрелся и, наконец, заснул.
