С красиво переписанным стихотворением в кармане Славик ступил в небольшой актовый зал, где под увешанной пейзажиками стеной составлены были столы и расставлены стулья. Судя по всему, прибыл он рановато: в помещении присутствовала одна старушка, сидевшая горбиком к вошедшему. Жидкие желтоватые волосёнки собраны сзади в трогательно куцый хвостик. Беззащитно торчат полупрозрачные розовые ушки.
Заслышав шаги, она поглядела, кто пришёл, и оказалась вдруг вовсе не старушкой, а старичком, улыбчивым, подслеповатеньким. Даже с бородёнкой – мочальной, коротко подстриженной.
– Литстудия здесь? – спросил Славик.
Старичок умильно посмотрел на рослого юношу и радушно скукожился, личико брызнуло морщинками.
– Здесь, здесь… – приветливо закивал он. – А вы, я вижу, впервые? Стихи, небось, принесли?
– Д-да… один… – замялся Славик.
– Зря, – посетовал старичок. – Надо было все.
– А вы – руководитель?
– Был, – промолвил тот со вздохом. – Пока не подсидели. С сегодняшнего дня студией моей правит Сергей Овсяночкин. Однако давайте знакомиться, – предложил он, протягивая жёлто-розовую лапку. – Пётр Пёдиков.
Славик осторожно пожал хрупкие пальчики, понимая уже, что таким деликатным инструментом затылка не пробьёшь. Даже с помощью молотка.
– Вячеслав Иванов, – представился он.
– Ох ты! – почему-то поразился старичок. – А ударения сменить не пробовали?
Славик его не понял.
– Что-то я о вас слышал, – честно признался он, присаживаясь рядом. – Пёдиков, Пётр Пёдиков… А! Вспомнил… Вы ж у нас главный ёфикатор?
Старичок замурлыкал от удовольствия.
– Да, да… Хотя… – опечалившись, добавил он. – Боюсь, что меня и здесь успели подсидеть.
– В смысле?
– Ну этот… маньяк… Думаю, теперь главный – он. – Пётр Пёдиков скорбно покивал. – Пропаганда… – произнёс он с горечью. – Убеждаешь, агитируешь… А тут тюк кистенём по кумполу – и вся пропаганда!
– Отчество ваше не подскажете? – спросил Славик. – А то как-то…
– Да мы здесь попросту, без чинов, – успокоил старичок. – Поэты, Вячеслав, возраста не имеют. Раз начал, то уже не начинающий… Кстати! Если питали какие-либо иллюзии относительно литературной среды – забудьте. – Помолчал и добавил меланхолически: – Уж на что, казалось бы, Карамзин! И тот в каком-то смысле плагиатор…
– Карамзин?
– Карамзин. Не изобретал он никогда никакого «ё».
– А памятник в Ульяновске?
– Вполне заслуженный памятник. Однако буковку изобрела княгиня Дашкова. Тогдашний министр культуры.
– Но первую книжку-то…
– А первую книжку с буквой «ё» издал Дмитриев. А вся слава – Карамзину! Везде одно и то же, Вячеслав, везде и всегда… Так что добро пожаловать в наш маленький серпентарий.
Тут совершенно некстати сотовый телефон Славика заиграл «Мурку». Звонил Мыльный. Пришлось извиниться и выйти в коридор. Там было дымно и людно – народ подтягивался на литстудию. Славик выбрался в вестибюль, где выслушал совершенно несущественные, на его взгляд, установки начальства и собирался уже вернуться в зал, когда из распахнутой двери приёмной раздались звуки, несколько неожиданные для обители муз.
Заглянул краем глаза. В приёмной какой-то сильно подозрительный тип (вылитый доктор Лектор из «Молчания ягнят») лапал яркую блондинку, а та с визгливым хохотом била его по рукам.
– Исаич! – кричала она. – Ты – старый сатир!
– Это верно, – с довольным марсианским уханьем отвечал тот. – Я – мужик юморной…
Народ тем временем помаленьку перемещался из коридора в зал, а кое-кто и в примыкающий к залу барчик. Кажется, не соврал Пётр Пёдиков: были здесь и малолетки, и зрелые дамы, затесался даже какой-то бритоголовый отморозок. Похоже, музам было наплевать не только на возраст, но и на социальный статус тех, кого им припало посетить. Потом внезапно открылась дверь бара и на пороге возник уже знакомый читателю Сергей Овсяночкин.
– Первое наше заседание, – скорбно известил он, воссевши во главе стола, – совпало, к сожалению, с печальным событием. Предлагаю встать и почтить молчанием поэта Николая Пешко. Трагически погибшего.
– А кто это?
– Понятия не имею. Говорят, приходил на студию.
Зашушукались встревоженно:
– Кто такой?
– Чёрт его знает…
– А что значит «трагически погибшего»?
– «Трагически погибшего» значит от руки маньяка, – сухо пояснил новый руководитель литстудии.
– А-а… Того? Который «ё»…
Загремев стульями, встали, примолкли. Сели.
– Тем не менее жизнь продолжается, – вмиг повеселевшим голосом объявил Овсяночкин. – Предупреждаю сразу, блин: за ассонансы буду убивать.
– Ассонансы – это что? – тихонько спросил недоучка-филолог Вячеслав своего нового друга Петра.
– Неполная рифма, – шепнул тот в ответ.
– Кто рифмует «простор» и «простой», – неумолимо продолжал Овсяночкин, – внутренне, блин, картав. Он картав мысленно. Сло́ва ещё не произнёс, а уже скартавил…
– Служить – так не картавить, а картавить – так не служить, – раскатисто произнесли на том конце составного стола.
– Кто это сказал? – вскинулся Овсяночкин.
– Я-а… – невозмутимо отозвался некто осанистый и пучеглазый. Судя по выправке, отставной военный.
– Нет, я спрашиваю, автор, блин, кто?
– Генералиссимус Суворов.
