Никто не спорит, выглядел план весьма соблазнительно. Как тонко было подмечено в камере следственного изолятора, с охраной авторских прав в уголовной среде дела обстоят не лучше, чем в среде литературной, и вряд ли захудалый серийный убийца потребует кого-либо к ответу за плагиат. Выгоды же очевидны: деяние наверняка припишут орфоэпическому башкодробителю, а на Бурзянцевскую группировку никто и не подумает.
Однако в том-то и отличие реальности от детектива, что бумага-то всё стерпит, а вот действительность, пожалуй, и заартачится.
Судите сами: можно ли представить себе Никодима Апострова прогуливающимся в одиночестве по городскому парку около восьми тридцати вечера? Или, скажем, возвращающимся пешком со службы тёмными переулками?
То-то и оно!
Серийному убийце, кем бы он ни был, не приходилось учитывать таких обстоятельств, как вооружённая охрана, камеры слежения и консьерж в стеклянной будке с телефоном.
Преступление не должно быть вычурным – в этом случае оно просто не состоится, ибо количество мелких неувязок и случайных помех возрастает в геометрической прогрессии.
Несмотря на поздний час, лампы в убойном отделе полыхали вовсю. О том, чтобы идти домой, не могло быть и речи. На помятом лице Алексея Михайловича Мыльного давно уже обозначились чёрные подглазные мешки. Славик выглядел чуть лучше, но это исключительно в силу своей молодости.
– Значит, что получается… – бормотал старший опер, рисуя на листке нечто понятное ему одному. Возможно, схему. – Два с половиной месяца назад Исай Исаич Кочерявов консультирует кого-то крутого. С цепкой на шее. Убеждает его, что «афёра» пишется через букву «ё». Готов ответить за свои слова, оставляет расписку… И, ты говоришь, консультация не бесплатная была?
– Сто баксов, – сипло подтвердил Славик.
– За одно слово?
– Н-ну… бывает, – сказал Славик. – У меня в Канаде друг переводчиком работает. Так ему какая-то фирма за одно слово тридцать долларов заплатила.
– А откуда данные? Насчёт ста баксов…
– Исай Исаич при Овсяночкине проговорился.
– Как-то, как-то, как-то… – недовольно произнёс Мыльный. – Как-то оно всё, знаешь… Самому в словарь не проще было заглянуть?
– Вот ещё! – хмыкнул Славик. – Станет вам крутой по словарям лазать! А ну как словарь левый? Кому отвечать?
– Ага… – подумав, промолвил опер. – Тогда едем дальше. Убит Неудобняк. На груди – слово «афёра». Через «ё». Точно так, как было на обрывке черновика. Затем убит Пушков…
– Пешко.
– А! Да… Пешко. На груди – слово «жёлчь». Имеем мы право допустить, что на оторванной части черновика было именно это слово? Через «ё».
– Нет, – сказал Славик.
Старший оперуполномоченный поднял мутные от усталости глаза и с недоумением воззрился на молодого сотрудника.
– Ну? – призвал он питомца к ответу.
– Исай Исаич Кочерявов говорил «желочь», – с неловкостью пояснил тот. – Через «е».
– Точно?
– Точно. И в книге у него тоже всё через «ё», а «желчь» через «е»…
– Куда ж корректоры смотрели?
– А у него роман в авторской редакции вышел.
С сердитым видом старший опер Мыльный поставил в схеме махонький вопросительный знак.
– Ну что ж ты за человек такой? – упрекнул он. – Лишь бы начальству навредить… Ладно. Будем пока считать, что в черновике было другое слово. Если вообще было. А консультантов, получается, как минимум двое. Сложно?
– Сложно, – горестно согласился Славик.
– Хорошо, пробросили. Убит Кочерявов Исай Исаич. На груди – слово «афера». Через «е». И вот тут у нас, Славочка, есть все основания предположить, что Исай Исаич ответил за неквалифицированную консультацию. Потому как буквально за день до его убийства известная тебе газетёнка «Щаз!»… – Мыльный по-совиному оглядел стол и подтянул газетёнку поближе, – …опубликовала заметку «Маньяк-недоучка», где указала безграмотному преступнику на допущенную им ошибку… Слушай, завари чаю! Только покрепче, не как в прошлый раз…
Одурело помаргивая, молодой опер пошёл выполнять приказание.
– А на следующий день, – продолжал ему в спину Алексей Михайлович, – объявляется ещё один бычара с цепкой на шее и тоже хочет консультации на ту же тему… у того же Исай Исаича… Чёрт! Зря ты его не задержал…
Славик обернулся с обидой:
– При Овсяночкине и Пёдикове?
– М-да… – расстроенно произнёс опер Мыльный. – Тогда, может, и не зря…
– Думаете, это один и тот же?
– Жди! Тот же! Тогда бы он точно знал, что Исай Исаича уже замочили… А он, получается, не знал… Чего хотел от Пёдикова?
– Я же говорю, Алексей Михалыч, при нас с Овсяночкиным он говорить не стал. Сказал, потом зайдёт…
– Ну да, ну да… Нет, Славик, всё ты правильно сделал. А иначе бы: спугнул – раз, раскрылся – два…
Вошёл Костик, тоже изрядно осоловевший.
– Вот, – сказал он, протягивая Мыльному фотографии.
– Ага… ага… – забормотал тот, раскладывая снимки по столу. – Знакомых-то, знакомых… Славик! Ну-ка, глянь поди…
– Он, – твёрдо сказал Славик, ткнув пальцем в чей-то преступный лоб.
Мыльный хмыкнул, пожал плечами.
– Шестёрка Вована Бурзянцева… – озадаченно огласил он. – Кликухи не помню… Ну и что это за хрень такая?
