Осанист и грозен сидел в высоком седле теплынский князь Столпосвят. Ликом смугл, брадою серебряно-чёрен, брови – что два бурелома. И голос – низкий, рокочущий. Совсем бы страшен был князюшка, кабы не мудрая пристальность в воловьих глазах да не задушевность гулкой неторопкой речи.
– Теплынцы! – воззвал он звучно, потом замолчал и надолго опустил голову, погрузившись в скорбное раздумье.
По толпе пробежал изумлённый шепоток. Слободской люд привык называть себя берендеями и к слову «теплынцы» прибегал лишь затем, чтобы подчеркнуть своё превосходство над сволочанами. Немедля обозначилось в разных концах рыночной площади некое суетливое, но вполне осмысленное движение. Сволочане посмекалистей, услышав первое произнесённое князем слово, принялись торопливо завязывать мешки с явным намерением поскорее дать тягу. А вовсе смекалистые даже и завязывать не стали: царап шапку – да бегом с площади.
Князюшка тем временем вскинул дремучую бровь и обвёл подданных проникновенным взором. Потом заговорил снова.
– Знаю… – истово молвил он и впечатал растопыренную пальчатую рукавицу в расшитую тесьмой грудь. – Знаю о вашей беде и печалюсь вместе с вами…
Люд затаил дыхание – ждали, что скажет дальше.
– Волхвов вините? Да только не в одних волхвах суть… То не волхвы – то брат мой единоутробный, сволочанский князь Всеволок воду мутит… И лжёт, и ползёт, и бесится! Завидно, вишь, ему стало, на житьё ваше привольное глядючи, вот и подбил царя-батюшку указ написать…
С голодным рыком теплынцы повели головами, высматривая сволочан, но те уже все исчезли. Даже самые непонятливые.
– Князюшка! Заборонушка ты наша! – Те, что поближе, рванулись пасть в копыта спокойной низкорослой лошадке. – Не погуби! Замолви словечко!
Князь поднял руку, и вопли стихли.
– Замолвлю… Замолвлю, теплынцы! Может, и смилуется царь-батюшка… А не смилуется… Ну что ж… – Тут Столпосвят выпрямился, запрокинул окладистую с проседью бороду. – Тогда суди нас ясно солнышко!
Из умственной толчеи выглянула вдруг горестная поговорка, сложившаяся, должно быть, сама собой: «Вот тебе, бабушка, и нечётный день!»
Какая бабушка? При чём тут бабушка? Скорее уж дедушка, поскольку поговорка явно предназначалась для старого Пихто Твердятича, огорошить которого Кудыка собирался прямо с порога.
Да, дожили… Повилась-повилась стружечка – и кончилась. Что ж теперь будет-то? Ежели князь Столпосвят не сумеет уворковать царя-батюшку – это ложись всей слободкой да помирай! Ну, положим, лоботёсам разным вроде Шумка с Докукой даже и указ не во вред – наобляп режут, чуть лучше сволочан. А вот подлинным-то искусникам как теперь жить? Ни тебе тепла в доме, ни привычной сытости…
В мысленном затмении брёл Кудыка слободкой, плёлся – лишь бы нога ногу миновала. Не радовали его теперь ни искорки в сугробах, ни мягкий шёпот снега под ногами. Переплёвах в пяти от родной подворотни обозначилось вдруг перед смутным Кудыкиным взором ярко-малиновое пятно. Очнулся – как из яичка вылупился.
Напротив ворот переминался гнедоподвласый[40] конёк, впряжённый в щегольские варяжские санки, с которых навстречу Кудыке лениво поднялся тугомордый отрок в шубейке, крытой малиновым сукном. Человечек – весь с надолбу, посмотришь – страх берёт. Левое ухо, выставленное напоказ из-под шапки, пронято дутой золотой серьгой, и такого же золота цепь болтается на шее.
По спине Кудыки прошёл озноб, все позвоночки пересчитал. От Кощея пришли, не иначе…
– Ну ты что ж, Кудыка? – не поздоровавшись, гнусаво запел незнакомец, разводя болтающиеся чуть ли не до колен рукава. – Мы тебя бережём, хоромы вон ни разу не горели, а ты… Умаялся, чай, на нас сидя?
– Так я ж за оберег заплатил… – предчувствуя новую беду, выпершил Кудыка.
– Ась? – То ли недослышав, то ли не поверив, тугомордый подался к древорезу украшенным серьгой ухом. – За-пла-тил?
– Сколько мог! – истово подтвердил тот, выголив на детину круглые честные глаза. – Человек я маленький, шкурка у меня тоненькая…
Детина сначала онемел, потом вскинул руки и отряс рукава до локтей. Показались растопыренные пальцы, унизанные лалами, яхонтами и сердоликами, причём все перстни, по обычаю берегинь, были повёрнуты каменьями внутрь.
– Шкурка? – зловеще переспросил рослый берегиня. – Да твоей шкуркой терема крыть – не протекут! Убогим представляешься? Заказов, плачешься, нет? А у самого в повалуше берендеек до потолка!
Внезапно замолчал, полюбовался перстнями и, повеселев, уронил рукава.
Охнул Кудыка, вспомнил утрешнего мужичка-сволочанина – и такое сердце взяло, что сам бы себе язык перекусил.
– И сколько теперь? – спросил он в тоске.
– Сколько? – Берегиня прищурился. – Облупить бы тебя до мосольчиков, чтобы впредь не врал, да уж ладно, прощаем… Бери большой оберег…
– А малый куда? – пискнул Кудыка.
Берегиня разинул мохнатую пасть и сказал куда. Древорез вздохнул, понурился, и пошли они вдвоём в повалушу.
