– Тревогу поднял, лоботёс! – сообщила она, хотя и без неё всё было ясно. – А ты, чай, возвращаться за ним хотел… за дружком за своим…
Ухватила за руку и, хрустя настом, повлекла в какую-то узкую расселину, где оба и залегли. В развалинах тем временем стало шумно. Крики, брань, треск. Должно быть, всполошённые Докукой погорельцы спросонья кинулись кто куда и в который уже раз порушили землянку. Потом над общим гомоном взмыл голос главаря Пепелюги, померещились звуки далёких оплеушин. Вскоре замельтешили, рассыпались в ночи огоньки смоляных светочей – погорельцы обшаривали окрестность.
– Найдут! – охнул Кудыка.
– Не найдут, – успокоила суженая. – По гололёду-то! Снега нет – и следа нет…
– А случайно наткнутся?
Вместо ответа погорелица больно стиснула ему руку, и Кудыка испуганно умолк. Неподалёку хрустел наст, слышались голоса.
– Просыпаюсь… – возмущённо, взахлёб жаловался кому-то Докука. – Костерок еле тлеет, сторож этот твой уже седьмой сон досматривает, а их и след простыл…
– Кого «их»? – приглушённо рявкнул Пепелюга, на этот раз, судя по всему, к шуткам не расположенный. – Вас же только двое было!
Докука поперхнулся и закашлялся.
– Да это… Я задрёмывал уже… Смотрю: вроде девка ваша о чём-то с ним толкует… Ну вот я и подумал: может, это она его развязала? Пока я спал…
– Врёт – во всю губу! – не выдержав, шепнул Кудыка.
Погорелица тут же на него шикнула, и оба вновь замерли, прислушиваясь.
– Что за девка? – допытывался Пепелюга.
– Да нешто я знаю! – жалобно вскричал красавец-древорез. – Девка и девка. Чумазая…
В гулкой ночи отчётливо треснула оплеуха.
– Я те дам «чумазая»! – озлился погорелец. – За чумазых, знаешь, что бывает?
Прошитый морозными иглами ночной туман затлел розовым, и вскоре из-за окованного ледяной бронёй холмика показались трое: главарь, Докука и ещё один со смоляным огнём на палке. Главарь свирепо озирался, а разобиженный Докука озадаченно ощупывал затылок.
– Замуж за него просилась… – добавил он, как бы только что вспомнив.
– Ах во-он это кто! – Пепелюга выбранился по-чёрному, помянув и царя-батюшку, и тресветлое солнышко. – Давно она у меня на бирке зарублена… Ну попадись только… Согну в дугу да и концы накрест сведу!
– Так чего их теперь искать-то? – недовольно спросил тот, что со смоляным светочем. – Слышь, Пепелюга… Они уж наверняка в слободке давно…
– Да не могли они далеко уйти! – взвыл Докука.
– А ты почём знаешь? – недобро прищурился главарь. – Ты же спал, говоришь!
– Так а костерок-то! – быстро нашёлся тот. – Костерок-то погаснуть не успел! Значит, совсем недолго я спал…
Переругиваясь, скрылись за другим ледяным горбом, однако шаги их и голоса долго ещё отдавались в гулкой ночи.
– Светил бы мне ясный месяц, а по частым звёздам я колом бью… – донеслось совсем уже издали.
Погорелица вздохнула и с досадой потёрла замёрзший нос.
– Зря… – признала она с сожалением. – Надо было мне и его развязать… Ну что, берендей? Как тебя звать-то?
Кудыка сказал. Погорелица уставилась на него в радостном изумлении:
– Правда, что ль? Так это, выходит, от тебя жена с греками сбежала? Ну всё, берендей, пропал ты! Такого мужика я не выпущу… У тебя вон, сказывают, и дом двупрясельный, и печка кирпичная…
– Тебя-то саму как зовут? – буркнул Кудыка.
– Чернавой величают… – не без гордости ответила та.
Чернава? А ведь точно – ворожея… Слыхал про неё Кудыка, и не раз. Сам боярин её о прошлом годе в терем призывал – шишимору вывести… Что ж теперь делать-то? Не возьмёшь в жёны – воду в ложке заморозит, порчу наведёт… А возьмёшь – и того хуже. Как с такой жить прикажешь?
И принялся древорез вспоминать в смятении всё, что знал о ворожеях и ведьмах. Бить их можно только тележной осью, при каждом ударе приговаривая: «Раз!» Скажешь: «Два!» – изломает… Потом ещё врут: наотмашь их тоже бить нельзя – только от себя. Ударишь от себя – рассыплется… Да врут, наверное!
Но конечно, кабы не Чернава, нипочём бы не выбрался Кудыка из развалин мёртвого города. То ли и впрямь она умела глаза отводить, то ли просто хорошо знала здесь каждый взгорбок и каждую ямку. Был случай, когда, затаившись, они пропустили ватагу погорельцев в каких-нибудь двух переплёвах от своего укрытия. Обитатели развалин возвращались к землянкам усталые и сильно раздражённые. Докуку они вели с собой, награждая его время от времени, к превеликому Кудыкиному злорадству, тычками да затрещинами.
Когда же наконец похожие на кладбище горбатые развалины остались за долгой извилистой ложбиной, в которую обратился ныне внешний ров, небо на востоке уже опушилось розовым заревом. Там, за синеватыми Кудыкиными горами, разгоралось, готовясь взмыть над страной берендеев, светлое и тресветлое наше солнышко. Обозначилась впереди поросшая дымами слободка, блеснуло за ней зеркало никогда не замерзающей Вытеклы.
Чернава повернулась к алеющему востоку, потянулась с хрустом, повела плечами.
– Эх, умоюсь… – мечтательно пообещала она просыпающемуся солнышку и лукаво глянула через плечо. – А что, Кудыка, справишь мне шубейку на беличьих пупках?
