Грек закатил глаза, вскинул плечи, поцокал языком.
– И сто это у вас не поймёс ницего? – посетовал он. – Днём – ноць, ноцью – день…
– А у вас так не бывает? – полюбопытствовал Кудыка.
– Не-ет, не бывает… Всё по цасам?
И грек как бы в доказательство извлёк из шубы серебряный предмет с цифирью и стрелками. Кудыка аж крякнул от зависти. Вот ведь делать наловчились – в руке умещается…
Хотел было спросить, как же это так получается, что солнце на всех одно, а восходит по-разному, но тут из чердака на корме ступил на палубу огромный белоглазый варяг с важным неподвижным лицом закоренелого самородного дурака. Этот был в подбитом мехом плаще поверх заиндевевших доспехов.
– Глюпый нарот, – надменно глядя на Кудыку, молвил он и отвернул ряшку.
– А кому это вы такое везёте? – поспешил тот заговорить о чём-нибудь другом.
На носу прихваченная верёвками громоздилась часть какой-то сложной, видать, махины[21]. Разглядеть её поподробнее Кудыка так и не успел.
– Князю васэму, Долбосвяту, – любезно известил грек.
– Я те дам Долбосвята! – осерчал древорез. – Столпосвяту, а не Долбосвяту!
Но тут пристань кончилась. Кудыка недовольно посмотрел на удаляющуюся высокую корму и, сердито ворча, пошёл обратно.
До кружала уже было рукой подать, когда из проулка, где белыми медведями[22] лежали огромные сугробы, навстречу Кудыке, тоже опираясь на кол, выбрался синеглазый красавец Докука. Полушубок, несмотря на мороз, как всегда, распахнут на широкой груди, русая бородка задорно приподнята.
– Гляди-ка, жив! – подивился Кудыка, мигом перестав ворчать. – А я уж думал, поймали тебя вчера… Ты не в кружало?
– В кружало, – с достоинством сказал Докука и, оглянувшись, озабоченно понизил голос. – А кто ловил-то?
– Да все кому не лень!
Оба двинулись в одну сторону, еле умещаясь вдвоём на узко протоптанной тропке. Кудыку разбирало любопытство.
– Как же ты их обморочил-то?
– А я дома не ночевал, – беспечно ответил Докука.
– Где ж ты был?
Красавец ухмыльнулся:
– Так тебе всё и скажи…
– Да-а… – с некоторой завистью протянул Кудыка. – Верно говорят: в чужую жену бес ложку мёда кладёт… Но кабы не суматоха вчерашняя, ох, брат, туго бы тебе пришлось…
– Что за суматоха? – не понял Докука.
Кудыка даже остановился:
– Так ты что? Ничего ещё не знаешь?
– Да я же только проснулся, – пояснил тот.
– Ну ты прямо как боярин спишь… – только и смог вымолвить Кудыка. – Чуть конец света не проспал! Солнышко-то! На полдня, почитай, запоздало! А поднялось – смотрим: мать честная! Опять чётное!
Докука недоверчиво запрокинул голову и прищурился. Однако днём пятен на солнышке не разглядишь.
– Ладно врать-то… – буркнул он сердито.
– Да чтоб мне печкой подавиться! – поклялся в запальчивости Кудыка. – А не веришь – давай людей спросим!
Людей поблизости было двое. У ворот кружала стояли и орали друг на друга Плоскыня и Шумок. Глоткой Шумок был посильнее, зато в руках у Плоскыни имелся кол, которым он вот уже несколько раз на Шумка замахивался.
– Волхвы позорные! – надседался Шумок, привычно пригибаясь в ожидании дрекольного тресновения. – Посох взял, оберегов на себя навешал – вот и волхв! О чём ни спроси – ничего не знает! Ты ему дело, а он про козу белу!
– Ты волхвов не замай! – беспомощно тараща глаза, сипел Плоскыня, успевший сорвать в неравной сваре голос. На левой щеке красовались четыре глубокие запёкшиеся царапины. – Ими наше ремесло стоит! Кому мы из дерева идольцев режем? Кто солнышку жертвы приносит? Много мы от них зла видели? Одно добро!
– Вот-вот! Только о своём добре и печётесь! – поддел Шумок.
Тут подошли Кудыка с Докукой.
– Добро, добро, а ноги кривы, – лениво обронил Докука, с насмешкой глядя на Шумка.
– Ноги кривы, да душа пряма! – не раздумывая, огрызнулся тот.
– Берендеи! – воззвал к спорщикам Кудыка. – Вот, понимаешь, не верит… Подтвердите, что солнышко-то наше тресветлое… того… чётное опять.
– Было оно тресветлым, – сгоряча бросил Шумок.
Древорезы опешили и воззрились на смутьяна:
– А… какое ж оно, по-твоему?
Шумок зловеще ухмыльнулся:
– А сами сочтите… Нечётное – раз. Чётное – два. Где ж тресветлое-то? Двусветлое получается. Волхвы вам голову морочат, а вы и верите! Эх! Правда-то, она, видать, прежде нас померла…
– Ну ты не больно-то умничай! – обиделся Плоскыня. – Умней тебя в прорубь летали! И ничего. Только булькнули…
– А хоть бы и в прорубь! – отвечал ему бесстрашный Шумок. – За правду-то!
– Ну, до правды, брат, не докопаешься, – примирительно заметил Кудыка.
– Докопаешься, ежели мозговницей потрясти! – заорал Шумок, срывая шапку и тыча в сильно прорежённые слободским людом патлы. Нахлобучил снова и вскинулся на цыпочки, став при этом Кудыке по бровь, а Плоскыне с Докукой – по плечо. – Миров у нас всего сколько? Три. Верхний – Правь… – Шумок воздел мохнатые рукавицы к небу. – Средний – Явь… – Тут он почему-то указал на кружало. – И нижний – Навь[23]. – Притопнул по плотному насту. – Так?
– Ну, так… – согласились, моргая, древорезы.
– А жертвы кому приносим?
– Солнышку…
