– А вот и неправда твоя, боярин, – несколько визгливо отвечала она, отважно не отводя взора. – Кто тебя просил свадебку на другой день переносить? Я, понимаешь, все хоромы осмотрела, притолоки все обмела, мётлы сожгла… Князюшка вон без устали стручок о девяти зёрнах за пазухой носил – ради племянницы твоей с женишком! А ты взял вдруг и всё, почитай, расстроил! Это что же теперь? Начинай сначала, где голова торчала? Вереи скобли, чёрных собак со двора выгоняй? О какой ты свадебной порухе, боярин, говоришь, коли свадьбы не было?
Князь Теплынский Столпосвят недвижно, якобы утёс замшелый, восседал на резном стульце с высоким прислоном и, сердито вскинув мохнатую бровь, слушал неумильные эти речи.
– Ох, боярин… – молвил он наконец, и напевный рокочущий голос его, без усилия наполнив горницу, отдался во широком дворе за отверстым окном. – Не видал я такого ума, как твой: либо уже, либо шире… Нашёл, понимаешь, виновную! Али с Кудыкой Чудинычем меня чаешь поссорить? Что морщишься? Высоко взлетел твой древорез – вон Завид Хотеныч в розмыслы его прочит, кидало пристрелять доверил… Да и о том ли сейчас, боярин, речь? – Столпосвят вздохнул, помолчал, качнул головушкой и вопросил озабоченно: – Ну а жених-то? Грек этот самый, Серьга… Знает ли?
– Завтра узнает… – кряхтя, отозвался боярин. – Утром приплывёт на кораблике с запасными частями от кидала – тут же сам всё и узрит…
– Худо… – помрачнев, прогудел князь. – Осерчает ведь, а? За каждую железку, небось, цену заломит втрое-вчетверо… А то и вовсе с досады Всеволоку продаст! А нам сейчас за греков обеими руками держаться надо…
Осторожно стукнув дверным кольцом, в горницу вошёл старый седатый храбр Несусвет.
– Ну? Что? – с надеждой повернулся к нему боярин.
Несусвет беспомощно развёл кольчужными рукавицами.
– Заробел Нахалко-то… – виновато сказал он, – Докука этот, катись он под гору, рогатину ему, вишь, в окно показал… Полезешь, говорит, как раз на рожон и вздену… Ну, Нахалко, стало быть, и того… и заробел…
– А снизу достать не пробовали? – посопев, спросил боярин.
– Да как же достать-то? – вскричал в отчаянии седатый храбр Несусвет. – Лесенки все коротки, да и упереть не во что…
Боярин крякнул и вопросительно посмотрел на Столпосвята.
– А почто дверь не высадите? – с любопытством осведомился тот.
– Да так поначалу и хотели, княже, – с неохотой отвечал ему Блуд Чадович. – А она, вишь, пригрозила, что, ежели начнём дверь ломать, то они оба рука об руку в Мизгирь-озеро бросятся… Да ещё, говорит, хоромы подпалю напоследок…
– Ладно, ступай, Несусвет…
Старый храбр поклонился и вышел. В тревожном молчании все прислушались к топоту, лязгу и крикам, доносящимся со стороны осаждённой храбрами светлицы, где Шалава Непутятична со своим сердечным дружком держала оборону не на живот, а на смерть…
– Ну, хоромы – это ещё не страшно… – раздумчиво заметил князюшка. – Хоромы и отстроить недолго… А вот кидало… – Вскинул дремучую бровь, покосился на сердито скучающую Чернаву. – А ты-то, ворожея, что молчишь? Поруху свадебную, понимаешь, отвести не смогла, а теперь даже и советом пособить не хочешь…
Чернава пожала плечами:
– А что ж тут советовать, княже? Отдай ты боярышне Докуку, да дело с концом!
– Ишь ты, как у тебя всё просто! – с невесёлой усмешкой укорил её князюшка. – Жениху-то тогда отказать придётся… Греку!
Чернава в недоумении воззрилась на Столпосвята:
– Зачем же отказывать, княже? Не надо ему отказывать. Играйте свадебку, как мыслили… Одно другому не помеха. Муж – мужем, а Докука – Докукой…
Изрядно подрастеряв с той памятной лютой ночи хозяйскую надменную стать, Бермята и Вражина вели себя ныне с теплынцами чуть ли не заискивающе – чуяли, лоботёсы, что вот-вот минет их златое времечко. Задерживать изделие на перевалочной лунке было им запрещено распоряжением самого Родислава Бутыча, так что становилось совершенно непонятно, зачем они вообще нужны здесь, под землёй. Робко потоптавшись вокруг готового к прогону солнышка и дерзнувши издать некое одобрительное покряхтыванье, оба поспешно удалялись в свою клетушку, где, расстегнувши голубые, слегка уже полинялые зипуны, извлекали в тоске из-под стола извечную нашу сулею доброго вина.
Видно, Родислав Бутыч просто о них забыл. А вот вспомнит ненароком – да и погонит в три шеи из преисподней: возить, как встарь, золу – только уже не с Теплынь, а с Мизгирь-озера. Эх, жизнь… Улыбнулась единожды да и отворотилась снова…
За стенами клетушки постоянно слышались глухие удары и скрежет, причём оба прекрасно знали, кто это там и зачем содрогает недра земные. Теплынские землекопы из погорельцев пробивались к промежуточной лунке, насыпали наканавники, укладывали дубовые рёбра и уплотняли щебень, топча его тяжкими двуручными чурбаками…
