Но сейчас, ведя под уздцы большеголовую саврасую лошадёнку, Кудыка был настолько придавлен собственным своим несчастьем, что не мог думать ни о странных спутниках, ни о навязавшейся на его шею Чернаве, ни даже о Теплынь-озере, после которого, говорят, и пахарь — не пахарь, и резчик — не резчик. Снег на зольной дороге измерк,[52] сани шли по грязи волоком, полозья шипели и скрежетали. Туда-то ещё ладно — короба полые, лёгкие, а вот обратно, с золой, тяжко будет… Тут Кудыка сообразил, что обратно ему возвращаться незачем — и ужаснулся вновь. Прав был дед: кабы раздобыть тогда тирлич да жабью костку — глядишь, оно бы и по-иному всё повернулось… А вдруг и теперь не поздно? Выпросить у знахаря у какого, зашить в мешочек, повесить на ремешке — может, и смилуется старенький царь-батюшка… Надо будет с Чернавой потолковать, раз ворожея…
По левую руку смеялась Вытекла, по правую хмурился лес, что тянулся, сказывают, до самого Теплынь-озера. Стоптанные сапожки, выданные взамен безобразных лаптей, в которые переобули Кудыку погорельцы, почти не протекали, а ношеный полушубок после лохмотьев грел так душевно, что пришлось расстегнуть его на груди… Лишняя одежонка завелась у сволочан вот откуда: когда разбили обоз, царь-батюшка Берендей шибко разгневался и повелел слобожанам в три дня поставить новые сани, упряжь и вообще возместить убытки. Не будучи дураками, возчики тут же предъявили всё старьё, что на них было, и сказали, будто порвали в драке. Словом, пришлось слобожанам ещё и приодеть обозников…
Услыхав про этот случай, Кудыка лишь вздохнул и ещё раз подумал уныло, что дед от него отрёкся вовремя. А то все убытки на Кудыкин бы двор и спихнули…
Теперь становилось понятно, почему сволочане столь человечно и бережно отнеслись к бывшему супротивнику. Не будь его, так бы и таскались они со старыми санями да в изношенной до дыр одёжке. Бока им, правда, в тот раз намяли крепко, ну да это дело привычное. Синяк-то сойдёт, а зипунишко-то останется…
К вечеру замутнённый взор Кудыки несколько прояснился, и первое, что поразило древореза, это отяжелевшее алое солнце.
— Вроде оно побольше стало!.. — моргая, проговорил он.
Возчики взгоготнули.
— Ну а как ты хотел? Чай, к Теплынь-озеру идём!..
— Погоди, то ли ещё будет!..
«А и впрямь… — сообразил Кудыка. — Оно ж ведь в Теплынь-озеро опускается… Вона как оно… того-этого…»
Оглянулся на Чернаву. Та, по всему видать, завила уже горе верёвочкой и шла теперь с беспечным видом, а когда возчики принимались задирать да зубоскалить, огрызалась весело и хлёстко. Конечно… Чего ей горевать, чумазой? Подумаешь, землянки лишилась! А тут одна печь кирпичная вон сколько стоила!.. А горница на подклете!.. А жом для стружек… А набор резцов греческой работы…
— Чего молчишь, берендей? — окликнул головастый жердяй, вышагивающий по-журавлиному у третьих саней. — Повесил головушку на праву сторонушку!.. Мы тебя для чего в ватагу брали? Чтоб ты молчал всю дорогу?..
— А чего говорить-то?.. — хмуро отозвался Кудыка.
— Расскажи, как вы там на речке Сволочи воевали, — при общем смехе предложил жердяй.
Странный они всё-таки народ. Взять в ватагу теплынца, да ещё и с погорелицей впридачу! Погорелица — ладно, но теплынец-то — смутьян, вдобавок беглый. Нет, воля ваша, а не только по доброте душевной приняли их возчики к себе. Не иначе насолить кому-то вздумали… Только вот кому? Столпосвяту? Или самому царю-батюшке?..
Немудрено, что добрые берендеи с ними и знаться не хотят…
— Опростоволосился Всеволок… — Старшой оглянулся через плечо и подмигнул правым глазом, поскольку левым подмигнуть не мог. — Нет чтобы нас, обозных, вывести во чисто поле, а он — дружинушку свою хоробрую…
— И что было бы? — буркнул Кудыка, невольно вовлекаясь в разговор.
— Как что? — удивился старшой. — Вы бы — ноги в руки, а мы бы только сабельки за вами пособирали…
— Пособирал один такой! — обиделся Кудыка. — Грозила мышь кошке, да издалече… Как эта дыра в земле открылась, как полез оттуда… чёрный, с кочергой… Вспомню — поджилки трясутся!..
— Кочерги, стало быть, испужался?
— Да при чём тут кочерга? — завопил Кудыка, окончательно развеселив честной народ. — Навьи души из преисподней лезут, а ты — кочерга!..
— Мы с этими навьими душами, мил человек, — сообщил жердяй, когда все отсмеялись, — не одну ендову зелена вина выкушали. Так-то вот…
Кудыка сердито покосился на болтуна и не ответил. Ничего святого у этих возчиков. Да разве ж таким шутят?..
Алое огромное солнце, окутанное розовым маревом, почти уже коснулось далёкого небостыка. Странно, но вожак с привалом не спешил. А пора бы уже…
— Что ж, в темноте идти будем? — не утерпел Кудыка. — Или вы наощупь дорогу знаете?
— Небось, не пойдём… — равнодушно ответили ему. — Глаза-то — разуй…
Древорез разул глаза и ахнул. Над светлым и тресветлым нашим солнышком висело в розовом мареве ещё одно, только поменьше и, пожалуй, чуть поярче. Изумлённо присвистнула Чернава. Кудыка выронил вожжи и обмер.
— Ну чего глаза вылупили?.. — уже устало и раздражённо прикрикнули на них. — Греческого солнышка, что ли, ни разу не видели?..
