— Чтоб его с уха на ухо перекосило! — изрыгала в ярости розмыслиха, потрясая уже кулаками, но со стула не вставая. — Спит и видит, как бы Завидушку мово Хотеныча из-под земли выпихнуть!.. У, чтоб ему прикинулось, змею!..
Слушая такие пожелания, Чернава струхнула. Вообразить себе человека могущественней самого Завида Хотеныча было просто невозможно. А уж приколотить ему след гвоздём… Вдруг дознается!
— А он… кто?.. — еле вымолвила Чернава.
Перенега опомнилась и, вздрогнув, уставилась на ворожею. Сердито повела носом, поджала губы.
— Первый день, что ли, под землёй? Родислава Бутыча не знаешь?.. Главный розмысл преисподней, сип ему в кадык!..
— Докуку?! В волхвы?!
Косолапый Плоскыня стоял, как пальцы растерявши. Горбатая улочка весело зеленела молодой, не запылившейся ещё травкой. Нежно пригревало уносящееся ввысь светлое и тресветлое наше солнышко.
— Да ты врёшь поди… — вымолвил с запинкой Плоскыня.
— Да лопни мои глазыньки! — запальчиво побожился Шумок. — Вот те права рука да лево сердце, сам видел!.. Выступает — весь в оберегах, с посохом, глазами так и посвечивает!..
— А как же он обратно-то выбрался? — со страхом спросил Брусило. — Неужто сам?..
— Сам?.. — Шумок запрокинул ряшку и ехидно всхохотнул. — Ну, это ты, Брусило, брякнул!.. Это ты, брат, молчал-молчал, да и сказанул!.. Да разве ж оттуда сам выберешься?.. Не-ет, теплынцы, тут другое… — Он оглянулся опасливо, поманил слобожан сомкнуться потеснее и, окоротив по возможности лужёную свою глотку, таинственно засипел: — Всеволок-то с Берендеем что удумали! Сами битву на речке Сволочи учинили, народу сгубили — не счесть, и ну виновного искать!.. Это Докука-то виновный, а? Курам на смех… Вот он-де, злодей, под землю его, разбойника!.. А солнышко, оно-то, вишь, не слепое! Не стерпело добросиянное суда их неправедного… Боярышня, сказывают, ночью на капище пришла — о камушки бьётся, слёзы точит… Вдруг глядь: а ворот-то колодезный сам собою крутиться начал…
— Ой!.. — молвил кто-то испуганно и гулко, ажно волос на всех издыбился.
Народу окрест уже собралось изрядно. Прикултыхал с батожком старый Пихто Твердятич, тот, что от внука отрёкся, тоже стал слушать.
А Шумок забирал всё звонче и звонче, с дрожью в голосе:
— Глядь, а в бадье-то Докука стоит! Страшный, закременел весь, только глазами смотрит!.. Ну, боярышня, сами знаете, отчаянная, скок к нему, хвать в охапку — и в терем! Упала дядюшке в ножки: так, мол, и так, не могу жить без света мово белого, крути, боярин, свадебку…
При этих словах мужики встрепенулись и недоверчиво друг на друга искосырились. Старый дед Пихто Твердятич крякнул и неодобрительно покачал головой. Раньше-то, видать, боярышни держали себя построже…
— А Докука-то! — звенел Шумок, уже вскидываясь на цыпочки. — Нет, говорит! Секи буйну голову по самы плечи — не могу! Дал зарок к женскому полу на шаг не подступать. Быть мне, окаянному, волхвом и никем больше… С тем, говорит, из-под земли вышел!..
Вокруг закашляли, загмыкали с сомнением, зашевелились.
— Эка! Понёс! — сердито молвил Брусило. — Ни конному не догнать, ни крылатому… Докука — да чтоб такой зарок?..
— Стерегите кур — лиса покаялась, — пробурчал Плоскыня и осёкся, приужаснувшись. — Так это что ж выходит, берендеи? Это выходит, теперь баб к капищу и близко не подпусти?..
Все так и обмерли, глядя на Плоскыню отверстыми ртами. Отмерев, загомонили:
— Знамо, не пущать!..
— Да? Не пущать?.. А уследишь?
— Да лукавой бабы и в ступе пестом не утолочь!..
— Тихо вы! — вопил Шумок. — Брусило! Зажмурь кадык!.. Зажмурь, говорю!.. Досказать дайте!..
Кое-как угомонились.
— Бабам теперь на капище и вовсе ходу нет! — передохнув, торжествующе объявил Шумок. — Сам Докука распорядился… Так-то вот, теплынцы…
Изумлённая тишина залегла над зеленогорбой весенней улочкой. Одни лишь пташки чивикали. Потом в отдалении послышались какие-то всхлипы и причитания. Мужики оглянулись и узрели бредущую со стороны околицы Купаву. Шла, как кривое колесо, и всё утирала слёзыньки то одним, то другим рукавом.
— А ты говоришь: не пущать… — уел кто-то. — С капища идёт, не иначе…
Плоскыня грозно натопырил брови, нагнул широкую головушку и косолапо двинулся навстречу жене.
— Где была? — спросил он и, встретив ответный взгляд исподлобья, взревел: — Да ты не гляди на меня комом, гляди россыпью!.. А ну сказывай, где была! У Докуки?..
Купава всплеснула узорно шитыми рукавами.
— По… по-со-хом прогнал… — простонала она и, зарыдав, упала на выпуклую Плоскынину грудь.
Тот стоял и только тупо взмаргивал. Все прочие — тоже.
Это зимой Ярилину Дорогу издалека различишь, а теперь по весне расплылась она, заповедная, растворилась в общей зелени. Были, правда, выставлены по обочинам её межевые камни, но реденько, неприметно. Даже и не поймёшь: по простой ли ещё земле тянешь ты под уздцы взмыленную от натуги лошадку или уже по священной, ни разу не тронутой колесом.
