Потом Альтера послали снова поставить чайник. И он как-то подозрительно надолго пропал. Я догадался, что он там делает, и в ярости ворвался в кухню. Альтер держал указательный палец в пламени конфорки и с увлечением наблюдал, как быстро восстанавливается обгорающая кожа.
– Слушай, двойничок, – сказал я, – хорош паясничать. У нас слишком мало времени, а проблемы слишком серьезные. Пора приниматься за дело. Пока не поздно.
– А когда будет поздно? – поинтересовался он, вынимая из огня палец и стряхивая с него пепел.
А я не успел ничего сказать. Ответом стал телефонный звонок.
Мы оба вздрогнули. За два дня, проведенные в окружении чудес, мы успели забыть, что живем пока еще не на другой планете и не в параллельном мире, а среди обычных людей, и нас связывает с ними все то, что связывало и раньше. Телефон в том числе.
Раздался уже четвертый звонок, а никто из нас не решался поднять трубку. Обе Ленки тоже стояли в растерянности. Бог знает какую чушь успели мы передумать в эти секунды! А что если на нас уже донесли, и звонят из милиции? (Но разве милиция станет звонить?) А что если в лесу проводился научный эксперимент, а я нарушил его, украв Апельсин? (Долго же меня искали в таком случае!) А что, если это звонят инопланетные хозяева Апельсина, и сказке – конец, как бывает в смешных и страшных рассказах Шекли, Каттнера или Тэнна?..
И все-таки я снял трубку.
Звонил Артур.
– Привет, старик. Это ты? Голос у тебя какой-то странный. Заболел?
– Да нет, просто пью подряд третий день, – почти не соврал я.
– Хорошо живешь, – позавидовал Артур. – Ну как оно там, на БАМе?
– Нормально, – сказал я.
– Слушай, ты ведь сейчас при деньгах, да?
Я задумался на секунду и ответил:
– Могу.
– Рубликов пятьдесят, старик, а?
– Запросто, – сказал я, ожидая, что Артур тут же попросит сто, но он не попросил.
– К тебе заехать?
– Нет! –вырвалось у меня испуганно и торопливо, и чтобы загладить возможно возникшее впечатление, я быстро пояснил: – Вечером буду в центре. На Пушкинскую к восьми подруливай.
– Отлично! – обрадовался он.
– Возле памятника. В восемь, – повторил я, а про себя автоматически отметил: «Час ночи в Иркутске».
– До встречи.
– Очень глупо получилось? – спросил я у Ленки.
– Весьма, – сказала она. – У тебя что, много лишнего времени?
– Лишнего времени, как и лишних денег, не бывает ни у кого и никогда! – обозлился я.
– Не прав, Брусилов, – возразил Альтер. – Как раз у тебя теперь очень много именно лишних денег, совсем лишних. И, кстати, я считаю, это хорошо, что ты договорился с Артуром.
– Чего ж хорошего? – возмутилась Алена.
– Нам всем пора немножечко встряхнуться, – провозгласил я.
– И даже не немножечко, а основательно, – поправил Альтер. – Иначе мы очень скоро сойдем с ума. Опыты превратились в сплошное самоистязание, от телефонных звонков шарахаемся, как от хохота сатаны… Дальше совсем хана, ребята.
– согласен. Но прежде – за работу. Все за работу! Мы тут сидим в нашей теплой уютной норке, играем в восхитительные игрушки дьявольского происхождения и думаем, что так может продолжаться вечно. Не может! Финал будет ужасен! Если мы вовремя не подготовимся к нему.
– Ты прав, Виктор, хоть и вещаешь, как оракул, – сказала Ленка. – Пошли работать.
– И вот наш срок, – заключил я. – К семи часам вечера, то бишь, к полуночи по Иркутски…
– Надоел ты со своим Иркутском! – буркнула Алена.
– … Должна быть выработана полная программа действий.
– Ура, – сказал Альтер.
Чайник запел на кухне свою бурную песню, и мы сразу почувствовали, что так еще и не позавтракали толком, а времени было уже немало. Даже московского.
… Мы расставим по квартирам аппаратики, избавляющие нас от труда. Отныне человек имеет возможность три раза в день, протянув руку к кнопке, получить завтрак, обед и ужин… Труд превратил обезьяну в человека, безделье превратит человека в обезьяну…
Г. Гуревич
Сели к столу. Чтобы не запутаться, решили вести протокол. Плюс к тому задействовали магнитофон, поубивавшись дружно, как только не догадались сделать этого раньше, положили рядом горку «свежеиспеченных» кассет. Альтер заварил кофе в крохотном джезвейчике на одну чашку и принес его на размножение.
– Погоди, – сказал я, – сподоблюсь еще на один подвиг. Нужное дело.
И я попросил сибр хранить информацию в виде гештальта сколь угодно долгое время вплоть до поступления новой информации. Боль не замедлила ввинтиться в голову, и сомнений насчет ее причин не осталось. Это вызвало злобу, перешедшую постепенно в неистовую потребность сражаться, действовать, руководить.
