А Женьке этот спор показался беспредметным. Какая разница, заперты они в стенах этой комнаты, в стенах «Полюса» или с стенах Норда — ясно, что так и так они пленники. С другой стороны, каждый из них — очень важная персона, потому что Брусилов — их друг. С третьей стороны, он, Женька — преступник. И для того мира и для этого. С четвертой стороны… Очень тяжело было думать. Мысли расклеивались, распадались, разбегались куда-то. Пока он читал брусиловскую книгу, ему удалось полностью отвлечься от реальности, но теперь вновь пришло отчаяние, и перед глазами неотвязно стоял Цанев, кричащий на черно-зеленых возле самой арены, и Цанев, уткнувшийся лицом в песок с темной струйкой крови поперек щеки, и Цанев, с набитым ртом ругающий советских врачей за столиком в ресторане, и Цанев на лыжах среди торосов и снова Цанев, Цанев, Цанев… А тут еще какие-то четверо, которых он уложил там, в Колизее. Кто они?
Раздумья были прерваны внезапным появлением Кротова. Кротов пришел один, и это подтверждало скорее правоту Станского, а не Черного, но Женька все равно испуганно вскочил, готовый в эту минуту ко всему.
— Товарищи! — начал Кротов. — Осмелюсь предложить вам…
Но Женька перебил его, то ли уже по первым словам и их тону догадавшись, что ему ничего не грозит, то ли, наоборот, пытаясь замаскировать наглостью неуправляемый страх. Он и сам не понял, откуда вылез этот вопрос:
— А где Крошка Ли?
— Вы сумасшедший, Вознесенко. Зачем она вам? — но говоря это, Кротов набрал какой-то шифр на своем наручном компьютере, если, конечно, это был компьютер, а не еще что-нибудь, и в углу комнаты, на экране стоявшего там дисплея под мелодичный звон появилась Ли.
— Тебе чего, Кротов? А-а, привет, Зайчик! Это ты меня вызвал?
— Да, Ли! Я хочу быть с тобой, — сказал Женька.
И подумал: «Боже, какая дурацкая фраза!» Но под взглядом веселых карих глаз он испытал неправдоподобно прекрасное чувство возвращающегося к нему покоя, и в этом блаженном состоянии любые фразы были хороши.
— Приходи, как освободишься, — очень просто ответила Ли. — Мой адрес — пятый радиус, сорок четыре. Все приходите, — добавила она и отключилась.
«Да, — понял Женька, — никакой это не арест». И, уже окончательно осмелев, повернулся к Кротову:
— Мы слушаем вас, господин председатель.
— Товарищи! — вновь начал Кротов, невозмутимо, с той же интонацией. — Я хочу пригласить вас в информотеку, где намерен не только рассказать, но и показать вам кое-что. А то этот экранчик для нашего торжественного случая неуважительно мал.
В информотеке очень уютно. Обычный просмотровой зал мест на сорок: мягкие кресла, маленькие выдвижные столики, большой вогнутый сахарно-белый экран и зеленые пушистые стены, словно поросшие мхом — должно быть, какие-то новые веяния в акустике.
— Есть хотите? — неожиданно спросил Кротов.
И они вдруг вспоминают, что не ели с самой ночи.
— Предпочтете меню двадцатого века или — для быстроты — питательную ампулу и стакан супертоника?
Любопытство одерживает верх над аппетитом, всем хочется попробовать вожделенную мечту деловых людей прошлого — концентрат, с помощью которого утоление голода занимает времени не больше, чем замена севшей батарейки. И супертоник, которым они запивают яркие, блестящие, совсем несъедобные с виду капсулы, оказывается даже приятным на вкус.
— Итак, — говорит Кротов, — видеоролик, который вы сейчас посмотрите, я смонтировал очень давно из хроники тех времен. Мы были молоды и очень наивны. Нам казалось, что мы скрутим оранжевую чуму за несколько лет или — еще лучше — она загнется сама, как уэллсовские марсиане. Но все вышло иначе. Мне сегодня сто три года (вы уже понимаете, что это означает). А Петрикссону, помогавшему делать этот фильм, было бы сто тридцать, но его уже нет в живых. Кстати, это с его легкой руки в наш политический лексикон вошел термин «коммунизм из помойного ведерка», послуживший названием для моего видеоролика. Помните, в чем Брусилов притащил из лесу свои сибры?
Все трое невольно улыбаются: что и говорить, название меткое и ядовитое.
— Итак, прошу внимания. Несколько слов, пока идут титры. (Титры шли поочередно на многих языках). Фильм не претендует на художественную целостность. Мы делали нарочито рваный монтаж, нарочито уходили от хронологии и сюжета. Мы создавали образ дисгармонии. И последнее: комментировать буду по ходу. Ранее записанный текст я неоднократно менял, а сейчас полностью от него отказался. Кадры говорят сами за себя, а слова для каждой аудитории нужны разные.
Титры кончаются, и на экране возникает праздничное шествие. Москва. Улица Тверская в районе телеграфа. Радостные лица, цветы, флаги, транспаранты:
«Да здравствует коммунизм!»
«Да здравствует Апельсин!»
«Брусилову — слава!»
— Отмечается первая годовщина, — поясняет Кротов.
