Ванька был в ужасе, когда увидел меня с опухшей губой и сиреневым синяком на пол лица. Он был готов сорваться к Кристофу в Гестапо и голыми руками задушить его. Мне была приятна его забота, но не настолько, чтобы посылать его за собственной смертью. По правде говоря, я была благодарна богу только лишь за то, что осталась жива и практически невредима.
Командир советских военнопленных все также доставал меня своими навязчивыми идеями о побеге. Даже когда увидел мою гематому на пол лица, оставленную офицером Гестапо. Каким-то чудесным образом мне удалось убедить его, что это и был тот офицер, которого я знала… и что доверие к нему после этого случая значительно подорвалось. Старший лейтенант или сделал вид, что поверил или всерьез понял, что я никаким образом не смогу помочь ему в побеге. Он не переставал думать об этом даже тогда, когда мои новости о приближенной победе за считанные часы разлетелись по всей прачечной.
После того дня надзиратели всех бараков стали еще строже наказывать нас за малейшие проступки и заметно нервничали, когда кто-то упоминал о приближении советских войск. Поведение владельца прачечной и вовсе стало странным. Он и до этого не отличался умом, но после моего чудесного возвращения из Гестапо стал чаще оглядываться и подозрительно избегать любые встречи с остарбайтерами.
— Думаешь, тот полковник навредит твоей сестре? — осторожно спросил Иван во время ночного дежурства.
Он в очередной раз вызвался помогать мне в кухне драить котлы, хоть и ни в чем не провинился. Я до слез была благодарна ему за то, что он просто был рядом. За поддержку, за его ободряющую веселую улыбку и горящие голубые глаза, которые лучами солнца озаряли любой хмурый день. Но еще больше, чем моя благодарность к нему, с каждым днем росло непонимание — отчего я заслужила подобное? Неужто он так отчаянно любил меня, что был готов отправиться за мной на верную смерть?
Горько становилось на душе только лишь от того, что я была не в силах ответить ему взаимностью… И дело было даже не в Мюллере, а в том, что не могла я всю жизнь прожить с Ванькой только из-за жалости и чувства благодарности к нему. Ну не могла я так душу свою терзать, не могла…
— Не знаю. Даже думать не хочу о подобном, — призналась я, нахмурившись по привычке. А потом резко перестала намывать трехсотлитровый котел и уставилась на него в упор. — Вань, прости меня… Ты не должен был бежать за мной в прачечную, да и помогать не должен во время ночных дежурств. Зачем тебе это? Поспал бы по-человечески, а не пару часов до подъема…
— Брось, Катька, не тебе решать куда мне идти, — отмахнулся парень, и мне показалось, что в его голосе на мгновение промелькнуло раздражение. — Я сам пошел за тобой… добровольно, а не под дулом пистолета. И потом… мне проще так, когда я вижу тебя своими глазами, чем когда неизвестно где ты и что с тобой. Может я уже решил, що цель моей жизни — твоя безопасность?
— Скажешь тоже… — смущенно отозвалась я, опустив взгляд, и принялась домывать тот несчастный котел. — Мне просто… — я тяжело выдохнула, покачав головой. — Я просто хотела сказать тебе спасибо. За все. И прости меня, что ударила тебя тогда, еще в поместье Шульц.
— Да полно тебе, Катенька, — ответил Иван с добродушной улыбкой. — Давай не будем о грустном. Ты уже не раз извинялась. Лучше скажи мне, що ты первым делом сделаешь как только на родину вернешься?
Я улыбнулась кротко и ответила спустя пару минут:
— Поначалу родственников обниму… крепко-крепко. Потом скорее всего в деревню свою съезжу, мало ли чего там осталось. А после… после в мединститут поступать буду. Людям буду помогать. Хоть так долг родине отдам… А ты? Уже придумал чего?
— Раз уж ты уже все продумала, это хорошо, — с улыбкой в голосе ответил Ванька, но лица я его не видела за широким котлом. — А я с тобой буду, Катька. Душа моя с тобой будет всегда.
Я тогда отмахнулась от него с глупой улыбкой, словно от назойливой мухи, не придав значения его словам. Знала бы я тогда, что они пророческими окажутся…
Шли однотонные дни и недели в прачечной. Все сливалось в единый однообразный поток. Прошло католическое Рождество и наступил новый 1945 год. В новогоднюю ночь мы все в тайне молились, чтобы тот год поставил твердую точку в кровопролитной войне. Январь прошел относительно спокойно: я уже привыкла к наказаниям, к тяжелой работе, внезапным ночным дежурствам и беспределу со стороны надзирателей… И почти привыкла, что каждую неделю из здания вывозили по одному телу, в особо тяжкие дни и по два.
Однажды морозным февральским утром, когда находилась я в прачечной на тот момент ровно двенадцать месяцев, Генрих Кох лично зашел за мной в постирочный цех. Когда он подошел ко мне, вся работа прачечной мигом приостановилась, чтобы хоть одним глазком поглядеть что же будет происходить дальше.
—
Я замерла посреди цеха с кипой грязной солдатской одежды и изумленно захлопала ресницами.
