А что насчет Эмили? Она никогда не находилась в центре комнаты, как она всегда делала в школе. Она наблюдала за всеми издалека. С крыльца, вне круга, со второго этажа. Она была мертвой внутри. По настоящему спокойной как удав. Но все еще курила. Почти не меняла образ. Но настоящая она воплем выходила в наружу и ей это нравилось. Не то чтобы я за ней наблюдал. Но ее реакция в превращении всегда была сильнее, чем у кого-либо. Она прирождённая актриса. Через месяц создания Катарсиса мы поняли, что играем мы в реальной жизни, а тут – проживаем мелкие кусочки воспоминаний. И на следующее утро снова впадаем в спячку, пока не проснемся вечером у порога полупустого Таунхауса.
Я фениксом возродился, а затем пошел в горшочек, который стоял под моей кроватью. Чертова страховка, но даже сейчас она меня не особо волновала. Меня волновали швы на моем лбу, которые не переставая чесались. Если бы я их выдернул, у меня бы полилась кровь. Меня бы снова все на миг полюбили. Эмили бы волновалась обо мне, и даже спала бы рядом, кормя с бутылочки, как мама ребенка. Не видел ее такой. Только перед смертью мы ничто. Мы сделаем все, чтобы оказаться святыми перед умирающими. Почему мы не любим их так сильно тогда, когда они здоровы? Швы же я получил, когда головой упал об асфальт, после того, как мои легкие наполнились… Никотином и клюквой. У меня была аллергия, о которой я не знал, и знал бы вообще, если бы не это? Робин сел на лавочку и закурил самокрутку, я сел вслед за ним. Я притиснул зубы, мы замолчали. Посмотрели на друг-друга несколько раз. Молчание. Неловкость. Он следом протянул руку с самокруткой. Я сначала посмотрел на его карие глаза, затем на улыбку которая так и говорит: «Слабо?», а затем на сигарету. Яд. Он заполняет твои легкие и сокращает твою жизнь на четыре минуты. Минус четыре, если один раз.
Минус восемь, если два.
Минус шестнадцать если четыре.
Банан это фрукт.
Так мы и поняли, что не хотим прожить жизнь зря. Робин сидел рядом с горшком, держа меня за руку и молил о прощении. Его слезы капали на мои пальцы. Я ощущал его, я ощущал его горечь, его паразитов в банане. Но я закрыл глаза и думал только о том, что было. Я умер. Мгновенно. И даже ничего не почувствовал. Меня просто не стало на час с лишним. Но мир двигался.
Машины так же ездили.
Люди ходили по своим делам.
Киты выбрасывались на сушу.
Джек отмывал ковер от крови.
Эмили покупала очередной дешевый кофе.
Я понял, что я еще не поженился, не завел ретривера по имени Роджер, ни разу не подстриг газон и не забирал сына со школы. Впервые за долгое время я заплакал. Приблизившись к Иисусу я попросил о прощении и… Вернулся на землю. Точнее, в бесплатную больницу, где обычно лечились безработные люди. Мне прописали ненужные мне таблетки, из которых маркером я выделил только антидепрессанты.
Так мы с Робином и создали Катарсис. Нам хотелось побыть китом на суше и орлом в воде. Полетать возле рифов и позагорать на пляже. И при этом, нам было бы комфортно. Мы были бы живые. Живее некуда. Это попытка ухватится за настоящее. Это попытка сказать нет маскам. Это попытка сказать нет лицемерности. Это попытка стать настоящими.
Собой.
Хотя бы несколько часов в день.
Катарсис. Американские горки. Будто пятна в банане. Бум.
