Я топнул громко по полу для отвлечения. А сам попытался контролировать его правую руку. Не тут-то было. Киллер ловко увернулся и попытался достать лицо. Его такая ситуация забавляла. Полуулыбка осталась до конца.
Я применил цыганский перехват вместе с ударом стопой по его ступне. Он потерял равновесие. Секунды достаточно, чтобы изо всех сил всадить трубку. Рука моя столкнулась с шеей и выпустила оружие. Я отступил назад и встал в низкую оборонительную стойку. Больше для эффекта.
В трубке забулькало и полилось пульсирующей струей по сторонам. Стол и стулья покрылись кровью. Полуулыбка сменилась удивлением. Противник упал на колени и выдернул трубку. Струя ударила сильнее. Я прекрасно знаю, что это обозначает. При повреждении общей сонной артерии очень мало времени для спасения. Секунд двадцать-тридцать. Были такие случаи, когда пациенты сами затыкали пальцем артерию и спасались таким образом до приезда «Скорой». Здесь никакого желания спасть не было. Оскорбление супруги смыто очень обильной кровью. Тело повалилось на бок, выпуская бордовую лужу. Я поднял глаза на секунданта:
— Я всегда говорил, что курение опасно для здоровья. Ты тоже хочешь прикурить?
Побледневший вертлявый человечек с бакенбардами затряс головой.
В лагере спокойней. Мы заказали вина, мяса и овощей. А сами удалились к своим. К вечеру уже дошли слухи, как граф Зарайский дал прикурить. Я ожидал последствий, но странным образом дело замялось. Гурский сказал, что беспокоиться не о чем.
Не долго нам быть в лагере. Осенняя пора дала знать о себе и в этом благодатном крае. Зарядили сплошные дожди. Унылым вечером в палатку шагнул Дмитрий Семенович.
— Нечего, брат, тебе делать тут более, — сказал он после второй рюмки водки, — Теперь другая война будет. Сейчас морозы зарядят, и войска отойдут на зимние квартиры. Осада Силистрии и других крепостей уже снята.
— Хорошая новость. А что Государь?
— На девятнадцатое ноября назначено заседание штабов. После оного отбудет в Петербург. Уже известно, что главным оставит Дибича.
— Вполне достойный командующий.
— Я вот что спросить хотел, — нагнулся ко мне Гурский, — не было ли каких слухов о Залуском? У тебя же своя сеть. Может, что попадалось?
— А что с ним не так?
— А то, что приказали долго жить. И знаешь, как? Подавился польским штандартом. На постоялом дворе утром нашли слуги.
— Ишь ты, — без эмоций наливаю я в рюмки, — Тогда, не чокаясь, за польский штандарт.
— Так не знаешь? — Дмитрий Семенович не берет рюмку.
— Ты думаешь, мои? Могу сейчас всех построить. Кто в бою участие принимал, на месте. Да и смысл мне его убивать?
— У тебя свои смыслы. Ну, не знаешь, так не знаешь, — он хватил рюмку, — Государь отправил в Варшаву двенадцать турецких пушек, чтобы отлили монумент королю Владиславу третьему. Не понравилось полякам идея. А тут еще эта смерть не вовремя.
— Действительно, какая неприятность, — невнятно ответил я, жуя кусок ветчины, — Думаю, что его грабили, а он лишнего наговорил по своей шляхетской гордости, вот и заткнули. Да перестарались.
— Езжай ка ты, Андрей Георгиевич, домой поскорее. Да негров своих увози. А то они всех баб тут перепортят.
Спорить я не стал. Наутро подморозило, лагерь свернули, и стали готовиться. Прискакал Гаврилов.
— Андрей Георгиевич, позвольте остаться.
— Зачем?
— По госпиталям двадцать четыре тысячи раненных и больных. Понимаю, что всем не поможешь, но довести инструкции, как действовать при угрозе заражения, я обязан. И помогу по мере сил.
— До Нового Года времени хватит? А там по снежку приедешь.
— Хватит. Как управлюсь, так домой.
Мы обнялись. Я дал ему денег. Он провожал наш караван, пока его фигура не скрылась из виду.
До Кишинева добрались быстро. А потом снова дожди и все пошло медленно и печально, пока не ударили настоящие морозы. В конце ноября уже совсем зима. Негры мерзнут и матерятся по-русски. Мы им покупаем по дороге волчьи шубы и шапки.
А у нас с Петром состоялся интересный разговор. По уговору он нас провожает до тракта на Питер, а сам с большей частью боевиков уходит к дому. И вот, ближе к месту разлуки подсел он ко мне на стоянке.
— Не сочти за дерзость, Андрей Георгиевич.
— Садись, Петр Тимофеевич, — вздохнул я, — рассказывай, что за сомнения тебя гложут.
— Думаю так. Раз Государь пожаловал мне дворянство, то что-то понимать надо. Я, хоть и необразованный, но вижу, что куда сметливей некоторых бар буду. С вашей воли, конечно.
— Что ты так заговорил вдруг? Дворянство ему пожаловали, видите ли. А раньше что, оторви и выбрось был? Дворянство только ярлык. Сладкая приманка. Чем и плоха.
— Шучу я, Андрей Георгиевич. Понятно, что своим умом живем, своим народом. Не про то я.
— А про что?
— Не все понимаю, что вы делаете и для чего. Образования, наверное, не хватает. А знать хочется.
— Говори.
