Первая на русском языке книга Мари Саат, одного из авторов сборника «Эстонская молодая проза», содержит основную часть до сих пор ею написанных произведений. Четыре рассказа, открывающие книгу, представляют собой как бы развернутые психологические этюды. В повести «Катастрофа» анализируются прежде всего этические проблемы; в повести «Как быть с матерью?» наряду с этическими существенное место отводится и социальным вопросам, особенно касающимся жизни современной эстонской деревни.
Этот белый, с шелковистой шерстью пудель жил на втором этаже двухэтажного деревянного дома, неподалеку от Кадриоргского парка.
Дом был старый, но хорошо сохранившийся — не так давно его покрасили в коричневый цвет, крыша была покрыта прочным толем, на окнах висели чистые тюлевые занавески.
Пудель жил в двухкомнатной квартире, с кухней и плитой, которую топили дровами. Можно сказать, что собака эта выросла на диване. Правда, постоянное место пуделя находилось под столом — там было тихо, темно и уютно. Но когда ему надоедало сидеть под столом или хотелось посмотреть телевизор, он забирался на диван и устраивался рядом с хозяйкой. Хозяин с хозяйкой жили вдвоем, детей, если не считать пуделя, у них не было. Днем они уходили на работу и запирали пуделя в квартире. Прежде у них жил еще большой черный кот, но кот умер, и хозяйка сказала, что, кроме пуделя, ей никто больше не нужен.
Пуделю, разумеется, это польстило, но, с другой стороны, жить вместе с котом было куда интереснее.
Еще в щенячьем возрасте ему втолковали, что нельзя приставать к коту, лаять на него и гоняться за ним; но уже тогда пудель начал понимать, что, когда тебя никто не видит, ты можешь делать что хочешь. Кот не мог на него наябедничать. Поэтому надо было подождать, пока они останутся одни. И тогда пес, подкравшись к коту, хватал его за хвост. Ему нравилось, как кот фыркает. В несколько огромных прыжков он загонял кота на стул, оттуда на стол, а иной раз и на шкаф, и караулил, чтобы кот не задремал или не слез вниз. Дразнить толстого черного кота доставляло пуделю тайную радость. Только следовало соблюдать осторожность, чтобы кот не слишком разозлился и не заехал ему лапой — он расцарапал бы ему нос и все бы раскрылось.
Вечерами, когда хозяева занимались своими делами, пудель не обращал на кота никакого внимания, будто его и не было.
Когда кот умер, пудель несколько дней тосковал, даже скулил и выл потихоньку. Он понимал, что кот никогда больше не вернется и уже никто не будет, дразня его, ходить по комнате, вспрыгивать на стул, оттуда на стол, на шкаф и шипеть, как сердитый кофейник.
Задним числом пудель, можно сказать, полюбил кота и даже испытывал муки совести из-за того, что так безжалостно издевался над ним.
— Гляди-ка, наш пудель оплакивает кота, — сказала хозяйка, — а ведь какой-нибудь другой собаке было бы все равно. — И она принялась утешать пуделя.
Пудель, однако, довольно быстро смирился с одиночеством. Не так уж это и долго — восемь-девять часов продремать под столом. Затем возвращались хозяин или хозяйка и выпускали пуделя погулять во двор.
Двор был обнесен высоким прочным забором с воротами. За домом росли пять яблонь и несколько кустов крыжовника; перед домом была песочница и висели качели; посыпанная щебенкой дорожка бежала по утоптанной траве от входных дверей к воротам.
В доме жили еще две собаки: умная овчарка Берта и маленькая глупая шавка Квин. Иногда все трое встречались во дворе. Квин обожала Берту. Она пыжилась, воображая себя и впрямь королевой, и лаяла, как ей казалось, с достоинством и так же басисто, как овчарка. Тем не менее чувствовалось, что Берта относится к ней свысока, с легким презрением. Пудель и Берта ладили между собой. Хотя пудель и не питал к Берте никаких особых чувств, он был расположен к ней дружелюбно, как и ко всему вокруг (лишь мелкие твари вроде Квин и кота раздражали его), и, похоже, Берта ценила интеллигентность пуделя. Случайные собаки во двор не забегали, потому что вокруг был прочный забор, а ворота всегда на запоре. Не соприкасался с ними пудель и на улице. Он шел всегда на поводке, рядом с хозяевами, поэтому он ничего не знал о жизни вне дома и двора — все остальное было прогулкой, картинками, время от времени сменявшимися перед его взором.
Обычно они гуляли в парке. Народу там было мало. Но чтобы попасть в парк, надо было пройти мимо старого развалюхи-кафе и пивной будки, вокруг которой вечно толпились гогочущие мужчины. Иногда от толпы отделялся какой-то кособокий и косоглазый человек, покачиваясь, подходил к ним и наклонялся, пытаясь погладить пуделя: «До чего же красивый белый пудель!»
Хозяин резко тянул пуделя вперед и говорил хозяйке, что по таким местам следовало бы пройтись бульдозером. Пудель послушно вышагивал рядом с ними.
Как-то в полдень пудель дремал в одиночестве под столом и прикидывал, сколько еще осталось до вечерней прогулки. Неожиданно он услышал на лестнице шаги. Пудель насторожился — в эти часы большинства жильцов обычно не было дома и они не ходили по лестнице, да и шаги были чужие.
Шаги все приближались и наконец замерли у дверей его квартиры. Шелковистая шерсть пуделя встала дыбом. Неужто вор! Что же делать? Будь хозяйка дома, пудель помчался бы к дверям и оглушительно залаял, чтобы показать, какой он верный пес. Но как быть сейчас?