Вдруг с нижних еловых ветвей с мягким шуршанием падает снег. На поляну выходят двое — лицеист и гимназистка. Похоже, что между ними все давно решено — молча оба согласились на
— Давайте только заглянем в эту избу, — почему-то шепотом говорит он спутнице.
Та противится, отнимает у него руку. Он делается настойчивей.
Она уже точно знает, что войдет за ним. Но чем больше крепнет в ней это решение, тем больше она противится тому, чтобы сделать последний шаг. И вдруг ее ослепляет яркий свет — дивный, неземной. Черный бархат неба прорезал гигантский метеор. Она вскрикивает и в ужасе бросается в темный проем дверей…
Двадцать седьмого декабря двадцатого года он закончил свой первый в эмиграции рассказ — «Метеор». Началась новая жизнь. Начался новый творческий этап — вдохновенный, счастливый.
Он предчувствовал славу — мировую.
Легко поменять образ жизни, куда трудней сменить привычки. На чужбине Бунин продолжал жить, как в Москве, — открытым домом.
Всеобщая эмигрантская бедность прощала скудность стола.
Вздыхая, Вера Николаевна к приходу гостей доставала все скромное наличие холодильного шкафчика — сыр, баночку с сардинами, оливки, кровяную колбасу.
Спозаранку появлялся Куприн. Его широкое татарское лицо, скуластое, со сломанным носом, выглядело усталым.
Он выпивал рюмку водки, внимательно выслушивал отчет Веры Николаевны о здоровье Бунина, который, полулежа на кушетке, наблюдал за гостем. Вдруг Бунин произносил:
— Александр Иванович, а правду мне говорил Шаляпин, что ты на аэроплане грохнулся?
Куприн выдерживает приличную паузу, потом своей обычной скороговоркой, хитро сощурив глаз, произносит:
— Будто сам не знаешь?
— Только по слухам. Да мало ли чего болтают…
Куприн взмахивает маленькой рукой:
— Это, Иван, все твои шутки. Ты, поди, знаешь!
— Что мне, божиться, что ли?
Куприн, улыбнувшись во все лицо, с мальчишеским задором начинает рассказывать:
— Это меня Ваня Заикин подбил. Слыхал про такого? Чемпион мира! Силач необыкновенный. Один Поддубный ему не проигрывал. Остальных Заикин, как котят на рогожке, раскатывал. Балки двутавровые гнул…
— Ну?
— Не «ну», а совершенно точно. При большом стечении благородной публики. Сам сколько раз видел. Он в Кишиневе теперь живет. Домой вернемся, я тебя с ним познакомлю. Грудь — во! Рука — ну, скажем, как твоя, Иван, нога. В самом толстом месте. Шея…
— При чем тут, скажи, моя нога? Я с Иваном Михайловичем знаком.
Куприн слегка свирепеет:
— Так что же ты мне глупые вопросы задаешь? Ты сам должен знать, какой он здоровый.
— А я тебя и не спрашивал про ногу Заикина. Я тебя про аварию спросил.
— Так бы и сказал! — И Куприн начинает выразительно жестикулировать и в лицах изображать, как Заикин уговаривает его взлететь на «Фармане» в одесское небо, как они разогнались, как они наслаждались полетом. — Под самыми облаками! Красотища — словно крылья за спиной выросли! Люди внизу — не больше букашки!
— Ты-то, конечно, вполне орел. Как приземляться стали?
— Вот это и оказалось самым сложным. Но мы догадались об этом только в небе. Малость не рассчитали, тяпнулись мы кабиной. Аэроплан — сплошная яичница! Очухался — в ушах шум неземной, надо мною — небо голубое. Ну, думаю, это я по ошибке апостола Петра в рай лечу. Для начала неплохо. Потом слышу слова — вполне земные. Это Заикин выражается. Тут уж я совсем обрадовался: полетаем еще!
— И что, летали? — с ужасом спрашивает Вера Николаевна.
— Неоднократно! Даже с самим Уточкиным.
Бунин все эти истории знает наизусть. Однако с иронией спрашивает:
— С Уточкиным? Не может быть…
— Представь себе, — с гордостью и легким раздражением отвечает Куприн, — летал! И больше того — дружил!
— Выпивали? — В голосе Бунина звучит ехидство.
У Куприна начинает краснеть шея, он похож на быка, которого пикадор привел в разъяренное состояние. Он исподлобья смотрит на собеседника:
— И летали, и выпивали! А что из этого? Нельзя, что ли?
Бунин смиренно отвечает:
— Да нет! Я просто ради любопытства. Выпивали — и хорошо.
— Ян, ну что ты привязался с выпивкой, — не выдерживает Вера Николаевна. — Они взрослые люди, сами собой могут распоряжаться.
— Уточкин меня научил на велосипеде кататься. — Куприну это приятно — рассказать о старом друге. — Прекрасный был спортсмен Сережа. Во всех призовых соревнованиях всегда оказывался первым. Король велосипеда! Мог ездить стоя, лежа, спиной вперед, сидя на руле, раскручивая педали руками, съезжал по лестницам.
— Где же ты с ним познакомился?
— В Одессе, конечно. Как познакомились, так три дня не расставались. Гуляли в порту, потом зашли к Брунсу — пиво у него с громадными раками, потом завтракали в еврейской кухмистерской на Садовой, потом ко мне домой — малость вздремнули. Проснулись, опять поехали — обедать с шампанским… А когда мы полетели — вся Одесса была на ногах, все улицы запрудили толпы любопытных, городовые, конная полиция. Позже летали на воздушном шаре — сплошной восторг! Кругом тишина, под нами стада коров, луга, речка петляет — божественное ощущение!
