Она внимательно поглядела на него. Это было одно из самых тайных его имен. Нельзя произносить вслух, только про себя.
Это была игра. Каждое утро, когда они просыпались, он целовал ее в грудь, где сердце, быстро и осторожно. А она его в голову, в рубец от операции. И спрашивала, как его называть: почти каждый день у него было новое имя. Ирис. Пестрый брат. «Сожженный» появилось после того пожара, когда она смазывала ему ожоги.
А ее имя он должен был забывать. И иногда спрашивать, как ее зовут, и знакомиться с ней как бы заново. Это тоже было их игрой (пока еще – игрой).
–
Можно было, конечно, не застилать. И не петь, со слухом были проблемы. Еще в батумской музыкалке, где она успела немного потыкать в пианино. Анечка, может, тебе лучше в шахматный кружок? Она ненавидела шахматы.
Она взмахнула пыльным покрывалом и опустила его на тахту. Здесь всё пыльное. Покрывала, рубашки, люди, кожа, волосы, губы. К этому можно постепенно привыкнуть, говорила она себе. Тоже стать пылью. Рассеяться и лечь на всё. Еще раз взмахнула покрывалом. Сзади подошел Сожженный. Простите, Фульский король.
– Может, уедем? – Она села на тахту.
Король стоял перед ней в трусах, с полотенцем и кусочком зубной пасты на шее.
– Куда?
– В Германию.
– От мамы заразилась?
– Садись сюда…
– Что я там буду делать?
– Жить.
– Я и здесь живу. – Он сел рядом.
– А я – нет. Я не живу. Пусти.
Она встала… лоджия поплыла перед глазами, она успела за что-то схватиться.
– Ты в порядке?
Сожженный держал ее за руку. Да, она схватилась за него.
Молча вышла с лоджии.
«Сожженный»… Нужно завязывать с этой игрой, со всеми этими играми.
– А что означает эта всплывающая голова?
Она уже успела рассказать ему сон.
– Не знаю.
Он всегда так говорил, когда что-то знал.
– Возможно, – он глядел в сторону, – просто дворец Фульского короля. После того, как он затонул, он иногда всплывает…
– Ты говорил, он имел форму улитки.
– Он мог поменять форму. То, что не существует, может легко менять форму. Внутри этой головы тоже мог быть лабиринт, закрученный по спирали.
– Было страшно. – Она тоже смотрит в сторону, куда-то в окно. Но видит не окно. Не утро. Не небо. Из забурлившей воды медленно поднимается голова… Снова окно. Утро, дерево.
– Это и требуется. – Фульский король обнял ее сзади. – От страха человек глупеет. Но когда ничего не боится, глупеет еще больше.
Родителей не было, разошлись по своим работам. Очень гуманно. Сейчас она примет душ.
Ошиблась. На кухне, у плиты, стоял отец, наблюдая за кастрюлькой. В одних трусах, жарко. Похожий на Сожженного, то есть… да, Сожженный похож на него. Причина и следствие. Причина стояла перед ней и следила за бульканьем воды. Заметив ее, улыбнулась… Надо съезжать отсюда.
Зашла в ванную. Долго и яростно чистила зубы, словно что-то кому-то доказывая. Наконец, забралась под душ и прикрыла глаза.
Сожженного она будет называть Фархадом, думала она, растирая спину. Хорошее имя. Означает, она же читала… да, носителя царской благодати. Вот и пусть носит эту благодать. Никаких «сожженных»… Никаких этих… этих… «фульских королей».
Вытащив затычку, полюбовалась, как мыльная вода уползает в отверстие. Сожже… Фархад называл это созерцанием-катехоном. Когда долго что-то бессмысленно разглядываешь. Пыль возле нагретой асфальтовой дороги. Корку арбуза. Мыльную воду с чешуйками ее кожи, чешуйками ее мыслей, утекающую в отверстие… в отверстие…
Она прошла по коридору, оставляя влажные следы.
Возле плиты стоял Фархад и гипнотизировал закипавший шоколад. В той же позе, что и отец. Кажется, в тех же веселых трусах.
– Шоколад, – сказала она и села за стол. Налила себе воды из теплого графина. – А холодненькой нет?.. – посмотрела на его трусы, локти, затылок.
Светлое настроение понемногу утекало из нее. Куда-то. В черную сливную дыру.
– Фар-хад, – пошевелила губами, на максимально убавленном звуке.
Он почувствовал. Поднял голову, сощурился:
– Что-то сказала?
Она помотала головой, поджала под себя ногу. Он отошел к раковине.
– Фар-хад, – снова позвала одними губами в пыльце шоколада. – Фар-хад…
На экране – стена светло-серого мрамора. Керамическое панно в зеленоватых тонах. На панно изображены двое. Тихо сидят за низким столом и беседуют.
Под панно надпись, тоже из поливной керамики. «Фархад и Ширин».
Мимо, не в резкости, мелькают люди. Что-то неприятно звякнуло… А, объявление. «Платформа четида турманг». «Отойдите от края платформы. На станцию прибывает поезд». Слышен гул. «Фархад и Ширин» исчезают за подъехавшим поездом. Смазанные силуэты выплескиваются на платформу, другие исчезают в освещенном изнутри прямоугольнике. «Эшиклар ёклади…» Да, она уже знает. «Двери закрываются». Мягко гудит и начинает двигаться поезд, быстрее, быстрее.
«Фархад и Ширин» снова видны.
