«В крестьянской избе под образами лежал молодой парень с закрытыми глазами. Подле него стояла толпа народу. Слышался тихий шепот и сдержанные рыдания…»
В крестьянской избе под образами лежал молодой парень с закрытыми глазами. Подле него стояла толпа народу. Слышался тихий шепот и сдержанные рыдания.
– Митревна, не засветить ли свечку у образа-то: может, полегче будет его душеньке…
Кто-то стал раздувать уголь; к образу поднесла восковую свечку с заплаканным лицом мать больного. Все перекрестились.
– Незымь горит…
– Ишь, касатка, ручки-то сложил, словно отходит!
– Кончается ровно…
Вскоре в избу вошел священник. Толпа расступилась; все поочередно стали подходить под благословенье.
– Давно болен-то? – спрашивал священник.
– Две недели, кормилец, – сказала хозяйка, – отнял у меня господь мужа, теперь отнимает сына…
– Не ропщи, Катерина: не сетуй на бога… что выше нас, о том мы не смеем размышлять…
– Уж известно…
– Смертный час не в нашей воле! может быть, из среды, здесь предстоящей, кого-нибудь завтра не будет…
– Знамо, завтра не будет, – согласилась толпа женщин, поддерживая руками свои подбородки.
– Выдьте в сени!
Бабы поплелись вон из избы; осталась одна мать больного.
Через день больной скончался. В избе, в сенях и на улице толпился народ. Причетники пели панихиды. Мать покойного, Катерина, усердно молилась богу, делая земные поклоны.
Когда запели
Катерина лежала на улице, окруженная любопытными.
– Смотри, смотри… встает…
– Катеринушка! поди, милая, в избу…
– Зачем? – испуганно спросила Катерина.
– Там твой сынок… ведь его скоро понесут…
– Где ж твой Ванюшка-то?
– Какой Ванюшка?!
– Сынок-то… сынок-то твой.
– Ишь! ведь она помешалась.
– Ведь заправду, милая моя…
Катерина слушала этот приговор с изумлением. У ней не хватило сил отвечать толпе, но она думала: «Неужели заправду я помешалась? про какого Ваню они говорят?..»
Она сделала усилие встать, ей пособили и повели под руки в сени. В избе уже кончилось все; покойника вынесли на двор, и за ним вышел весь народ. Катерину подвели к гробу.
– Видишь, Катеринушка? вон он лежит…
– Какой же это такой? – говорила Катерина, разглядывая покойника, – это словно монах какой… весь в белом.
Катерина сдернула покрывало и, увидав лицо своего сына, принялась целовать его. Потом обратилась к народу:
– Ну, что же вы стоите?
Она подняла на голову крышку и пошла со двора, за ней понесли гроб.
Катерина торопливо шла по деревне, часто оглядываясь назад, несут ли ее сына? Мужикам и бабам, стоявшим у своих ворот, она говорила:
– Прощайте, добрые люди; поминайте моего Ванюшку.
– Ах, братец ты мой! – твердили мужики, покачивая головами.
– Рехнулась, слышь…
Катерина слышала все это и думала: «За что же они называют меня сумасшедшею? Чем же я рехнулась? Я все помню… идем мы в церковь… вон Ванюшку несут… вон сосед Петр… Савельевна… и не грех вам называть меня так? Я помню, как Савельевна приносила больному Ванюшке яблочка…»
Процессия приблизилась к церкви; крышку и носилки поставили на паперти.
В церкви причт, одетый в черные ризы, пел погребальные песни. Катерина сидела на скамеечке у гроба, обняв его рукой; ей очень нравилось, что все молятся о ее сыне и как следует провожают его на тот свет… А причетники пели громогласно: «Пла-ачу и рыдаю…» Катерина приветливо смотрела на баб, утиравших свои слезы…
Священник, по-видимому тронутый картиной несчастия, сказал мирянам речь, что сумасшедшая мать и покойник сын – пути великого промысла.
С тех пор как похоронили сына, Катерина сделалась особенно богомольной и не пропускала ни одной церковной службы. Она часто беседовала с священником, который объяснял ей, где теперь ее сын.
Была лунная осенняя ночь; петухи возвещали уже рассвет. Катерина в своей избе сбиралась к заутрени. Обутая в новые лапотки, она завернула в белый платок свечку и вышла на улицу… В некоторых избах горели утренние огни… Пропели последние петухи, и на востоке начали обозначаться розовые полосы… Месяц бледнел…
Катерина явилась в дом священника.
– Пора вставать… – говорила она, расхаживая по комнате, – а я уж Ванюшку своего проведала…
– Доброе дело…
– Ну, сбирайся… а я дьячкам велю благовестить.
В церкви горели огни… благовест кончился… В алтаре шумели ризы, в которые облачались церковнослужители… в трапезной раздавались шаги церковного старосты; в углу в белом платочке стояла сумасшедшая.
