– А у тебя нет ничего вкусненького, да покрепче? – Гоша, как обычно, сощурил один глаз, поднял бровь и ухмыльнулся. Ах, до сих пор видны остатки его былой красоты, его чертовского обаяния и мужской харизмы!
– Я думаю, тебе уже достаточно, – твёрдо отчеканила Антония, не переставая обожать своего единственного и самого лучшего в мире мальчика. – Я как раз хотела с тобой поговорить.
– О чём? – поморщился Гоша. – Опять о работе? Я сильно вас всех напрягаю? Слишком часто и много беру денег? – боже мой, с каким сарказмом он это произнёс! Типа — деньги, фу, низко, как об этом можно говорить?
– Нет, о другом… Хотя, я надеюсь, ты всё-таки думаешь о своём будущем. Как-то его планируешь?
– Ох, ма-а-а… Будущее… Мне уже под полтинник, у меня сплошное прошлое, вот о нём я и думаю, – и засмеялся. Противным пьяным смешком. – Ладно-ладно, давай, трави. О чём бум говорить?
– О Тасе.
– А что о ней говорить? Там, как обычно, говорить не о чем, насколько я понимаю в медицине, – и опять он заржал. Антония почувствовала, как в ней закипает раздражение. Подавив волну плохих чувств к любимому сыну, она по возможности спокойно и даже просто деловито осведомилась у него, что такое было между ним и Таськой в далёком детстве… в какую такую «больничку» они играли? Реакция сына её напугала. Он побледнел, глаза сузились в щёлочки, желваки на скулах напряглись.
– С-с-сука! – прошипел он едва слышно. – Ты её больше слушай! – это он уже кричал. – Лгунья, всегда была мелкой пакостной лгуньей!
– Никогда ничего не было! Никогда и ничего! Сексуальная маньячка, расфантазировалась! Может, её уже в психушку пора сдать? А то скоро зелёных человечков видеть станет!.. – чем больше он заходился и орал пьяненьким фальцетом, тем горше становилось в душе Антонии. Она слишком хорошо знала своего сыночка. Да и дочь тоже… Всё правда. Всё было. Таська не лжёт. И это страшно. Страшно потому, что существует на нашей планете вот такая информация о Гошеньке, которая теоретически может ему навредить. Как? Да как угодно! Хотя бы просто кто-нибудь поверит Тасе и не подаст руки её мальчику. Побрезгует. Хотя разве он хоть в чём-то виноват? Антония всегда, всю жизнь полностью снимала любую вину со своего сыночка. Искренне ли это было? На самом ли деле она видела в этой грузной и уже далеко некрасивой оболочке почти что ангела, сбившегося с пути, но по сути своей прекрасного ангела? На этот вопрос даже она сама не смогла бы дать честный ответ. Но самая главная её установка, установка женщины и матери велела ей всегда укрывать его от наветов и бурь, от жестокости и неприятностей, от лихих людей и равнодушия — от всего! «А от пьянства не уберегла», – будто бы слышался Антонии чей-то упрекающий голос. Да, не уберегла, её грех! Значит, будет в десять раз сильнее уберегать от всего прочего, от любого лиха! И даже от правды, если нужно. Особенно от страшной правды.
