– А я не хочу! – фыркала Таська. – Ты мне ещё предложи помечтать о шестидесятничестве, – и дочь начинала хохотать. О, эта вечная кочка, на которой они бились в пух и прах, эта кошмарная тема! Вот всегда, каждый раз Таська использовала любой повод, чтобы ещё раз показать своё отношение к этим людям – отношение презрительное, насмешливое, недоброе. Она будто хотела ударить мать в самое нежное и болезненное её место, в её идеалы. Или это месть за длинные монологи Антонии, которые она выдавала за столом с гостями, а порой и в семейном кругу – её панегирики и славословия целому поколению, "прослойке" особенных людей, сделавших эпоху. Она так и говорила: они сделали эпоху! И "империю зла" развалили они, и демократические преобразования в стране – их заслуга. Ей никто никогда не перечил, ни единого раза – ровно до того случая, когда однажды уже взрослая Таська вдруг тихо сказала "довольно".
– Довольно. Это уже даже не смешно. Тебя послушать, так шестидесятники – это Гагарины и Ленины сегодняшнего дня. Наше всё, куда там Пушкину. Только вот не вяжется, ма…
– Что не вяжется? – сдвинула брови Антония. К счастью, то был обычный семейный вечер без гостей.
– Твои шестидесятники в свободное от кухонного словоблудия время очень даже работали на режим и укрепляли его. К примеру, ваши друзья журналисты своей работой, ярой пропагандой в этих жутких газетах и журналах, радио и телевидении успешно загаживали мозги людям. Не получаются из них революционеры и Данко с пылающими сердцами, ну никак не получаются, – и дочь, как обычно, захихикала.
