Гость остался невозмутим. Он чем-то напоминал мне печального будду. В чем, в чем, а в болтливости его нельзя было упрекнуть.
Битых два часа, сидя в кресле неподвижно как истукан, он отвечал на мои невинные вопросы. Прежде чем сказать слово, всегда медлил, как будто ему требовалось подумать, даже если я спрашивал о погоде.
Было в нем что-то трогательное: я ни секунды не сомневался, что этот визит ему в тягость. Ясно, что он чувствовал себя обязанным нанести его в силу наивного понимания приличий и не чаял дождаться минуты, когда можно будет откланяться. Я видел, что он слишком неловок и стеснителен, чтобы решиться произнести слова избавления: «Не стану вам дольше докучать» или «Рад был с вами познакомиться».
Добросовестно отсидев два часа, он наконец поднялся. Лицо его показалось мне растерянным, на нем как будто читалось: «Я не знаю, что сказать, чтобы не обидеть хозяев своим уходом».
Растрогавшись, я кинулся ему на помощь:
– Как мило с вашей стороны, что составили нам компанию! Но ваша жена, должно быть, уже беспокоится.
Он ничего не ответил, надел пальто, кивнул на прощание и вышел.
Я смотрел ему вслед, едва удерживаясь от смеха. Когда он удалился на достаточное расстояние, я сказал Жюльетте:
– Бедный месье Бернарден! Визит вежливости нелегко ему дался!
– Не очень-то он разговорчив.
– Вот удача-то! Этот сосед не будет нам докучать.
И я крепко обнял жену, шепча ей на ухо:
– Ты понимаешь, до какой степени мы будем здесь одни? Совсем, совсем одни, понимаешь?
Ничего другого мы никогда не желали. Это было несказанное счастье.
Как сказал поэт, которого цитирует Скютенер[2]: «Быть ничем никогда не наскучит».
На другой день около четырех месье Бернарден снова постучал в нашу дверь.
Впуская его, я думал, что он сообщит нам о визите вежливости мадам Бернарден.
Доктор уселся в то же кресло, что и вчера, принял предложенную чашку кофе и замолчал.
– Как вы себя чувствуете сегодня?
– Хорошо.
– Будем ли мы иметь счастье видеть вашу жену?
– Нет.
– Надеюсь, она здорова?
– Да.
– Ну конечно. Жена врача никогда не хворает, не так ли?
– Нет.
Задумавшись на миг об этом «нет» и об ответах на вопросы с отрицанием с точки зрения грамматики и логики, я имел глупость заметить:
– Будь вы японцем или компьютером, я вынужден был бы заключить, что ваша жена больна.
Молчание. Краска стыда ударила мне в лицо.
– Извините меня. Я сорок лет преподавал латынь и иной раз забываю, что не всем интересны мои лингвистические изыски.
Молчание. Мне показалось, что месье Бернарден смотрит в окно.
– Снег перестал. Слава богу. Вы видели, как он валил нынче ночью?
– Да.
– Здесь все зимы такие снежные?
– Нет.
– Дорогу иногда заносит так, что не проехать?
– Иногда.
– Надолго?
– Нет.
– Дорожные службы расчищают заносы?
– Да.
– Вот и хорошо.
В мои преклонные лета я с такой точностью помню пустой, в сущности, разговор годичной давности лишь по одной причине: из-за медлительности доктора. Чтобы ответить на каждый из вышеупомянутых вопросов, ему требовалось четверть минуты.
В сущности, для человека на вид лет семидесяти, не меньше, это было вполне нормально. Мне подумалось, что лет через пять и я могу стать таким же.
Жюльетта робко присела подле месье Бернардена. Она смотрела на него тем самым взглядом, который я уже описывал, исполненным почтительного внимания. Его же глаза по-прежнему были устремлены куда-то в пустоту.
– Еще чашечку кофе, месье? – спросила она.
Он отказался: «Нет». Меня слегка шокировало отсутствие «спасибо» и «мадам». Было уже ясно, что «да» и «нет» составляют львиную долю его словарного запаса. Я, со своей стороны, начинал недоумевать: с какой стати он торчит у нас, если ничего не говорит, да и сказать ему явно нечего? В мои мысли закралось подозрение:
– Ваш дом хорошо отапливается, месье?
– Да.
Мой пытливый ум, однако, побуждал меня продолжить расспросы: интересно было узнать границы его лаконизма.
– Вы ведь, кажется, не топите камин?
– Нет.
– В вашем доме газовое отопление?
– Да.
– Это не очень хлопотно?
– Нет.
Час от часу не легче. Я попробовал задать вопрос, на который нельзя ответить односложным «да» или «нет»:
– Чем же заняты здесь ваши дни?
Молчание. Взгляд его стал гневным. Губы сжались в ниточку, словно я его оскорбил. Это безмолвное недовольство произвело на меня такое впечатление, что я устыдился:
– Простите меня, я допустил бестактность.
В следующее мгновение я сам себе показался смешным. С какой стати идти на попятную, что такого неприличного в моем вопросе? Это он невежлив, явившись к нам без приглашения и не имея ничего сказать.
Мне подумалось, что, даже будь он болтлив, его поведение все равно было бы некорректным. А предпочел бы я, чтобы он обрушил на меня поток слов? Трудно сказать. Но как же действовало на нервы его молчание!
Мне вдруг пришло в голову другое предположение: он хочет попросить нас об услуге и не решается. Я прощупал почву во всех направлениях:
– У вас есть телефон?
– Да.
– Радио, телевизор?
– Нет.
– У нас тоже. Без них прекрасно можно обойтись, не так ли?
– Да.
– Вы любите читать?
– Нет.
