– Один раз, нечаянно. Ночью было. На краже попался. Гнались за мною. Все отстали, а один какой-то дворник не отстает. Я через ров – он через ров, я через плетень – он через плетень. «Врешь, – кричит, – не уйдешь!» Зло меня взяло. Этакая сволочь! Ведь не украдено, чего же еще? Нет, непременно засадить ему человека нужно. Подпустил я его поближе, револьвер со мной был, я без него ни шагу, – обернулся, выстрелил. Он руками замахал и брякнулся… Потом в газете прочел, что убит неизвестным злоумышленником дворник такой-то. Тут только имя его узнал. Ни он меня не знал, ни я его. А он меня в тюрьму усадить хотел, а я его жизни лишил. И хоть бы из-за интереса оба делали. А то так! Чудно устроен свет! За здорово живешь, друг за другом гоняются, за здорово живешь – друг дружку убивают! Чисто волки бешеные! Эта «волчья жизнь» надоела Полуляхову.
– Достать двадцать пять тысяч, да и зажить, как следует. Торговлю открыть. По торговле я соскучился.
– Да ведь поймали бы, Полуляхов.
– Зачем поймать? По чужому паспорту в чужом городе в лучшем виде прожить можно. Разве мало такого народа в России живет? Нам в тюрьмах это лучше известно!
– Почему же именно двадцать пять тысяч?
– Так уж решил – двадцать пять тысяч.
Эти породистые, расовые, настоящие преступники удивительные самовнушители. Им почему-то представится фантастическая цифра, например 25 тысяч, и они живут, загипнотизированные этой цифрой. Попадается им сумма меньшая:
– Нет! Мне нужно, чтоб поправиться, двадцать пять тысяч.
Они живут и действуют под влиянием одной только этой бредовой идеи. Ради нее не остановятся ни перед чем.
– Случалось, Полуляхов, брать большими суммами?
– Я на маленькие дела не ходил. Я искал денег, а не так: украсть что попало! Брал тысячами.
– Куда же они девались!
– Езжу по городам и прокучиваю.
– Почему же было их не копить, пока не накопится двадцать пять тысяч?
– Терпения не было. У меня ни к чему терпения нет. Так уж решил: возьму двадцать пять тысяч, и сразу перемена всей жизни.
Нетерпеливость – их характерная черта. Они нетерпеливы во всем, даже при совершении преступления. Из-за нетерпеливости совершают массу – с их точки зрения – «глупостей», из-за которых потом и попадаются. Я знаю, например, убийство банкира Лившица в Одессе.
Убийцы были в самом благоприятном положении. Среди них был специалист по отмыканию касс, знаменитость среди воров, прославившийся своими деяниями в России, Турции, Румынии, Греции, Египте.[56]
Люди пришли только воровать. Они могли бы отомкнуть кассу, достать деньги, запереть кассу снова и уйти. Прислуга была с ними заодно. Но старик банкир на этот раз долго не засыпал, читая книгу. И убийцы кинулись на него, задушили и убежали, не тронув даже кассы: «специалист» испугался убийства и убежал раньше всех.
– Зачем же вы убили старика? – спрашивал я душителя Томилина.
– Невтерпеж было. Не засыпал долго! – пожимая плечами, отвечал Томилин.
В то время как Полуляхов сгорал от нетерпения, не находил себе места, метался из города в город, «во сне даже другую жизнь и свою торговлю видел», он сошелся с молодой женщиной Пирожковой, служившей в прислугах, и громилой Казеевым, ходившим тоже «по большим делам».
Полуляхов с Пирожковой жили в одном из южных городов, а Казеев разъезжал по городам, высматривая, нельзя ли где поживиться. И вот однажды Полуляхов получил телеграмму от Казеева, из Луганска:
«Приезжай вместе. Есть купец. Можно открыть торговлю».
Арцимовичей погубил несгораемый шкаф, который вдруг почему-то выписал себе покойный Арцимович.
Покупка несгораемой кассы вызвала массу толков в Луганске. Заговорили об огромном наследстве, полученном Арцимовичем:
– Иначе зачем и кассу покупать? Все обходились без кассы, а вдруг касса!
Луганск определил точно и цифру наследства 70 тысяч.
Эти слухи дошли до Казеева, приехавшего в Луганск пронюхать, нет ли здесь кого, и он немедленно «пробил телеграмму» Полуляхову.
Все благоприятствовало преступлению.
Арцимовичи как раз рассчитали горничную. И это в маленьком городе сейчас же сделалось известно приезжим. Полуляхов подослал к ним Пирожкову. Те ее взяли.
– А Пирожкова для меня была готова в огонь и в воду.
Пирожкова служил горничной у Арцимовичей, а Полуляхов и Казеев жили в городе как двое приезжих купцов, собирающихся открыть торговлю.
Было ли это убийством с заранее обдуманным намерением или просто – как часто бывает – грабеж, неожиданно сопровождающийся убийством?
– Не надо неправду говорить. Я сразу увидел, что без преступления тут не обойтись: очень народу в доме много. Казеев не раз говорил: «Не уехать ли? Ничего не выйдет!» Да я стоял: «Когда еще семьдесят тысяч найдешь?» – говорит Полуляхов.
Пирожкова часто потихоньку бегала к Полуляхову:
– Барин деньги считает. Когда в кассу идет, двери закрывает! Я было раз сунулась, будто зачем-то, а он как зыкнет: «Ты чего здесь шляешься? Пошла вон!» Видать, что денег много, и кухарка и дворник говорят, что много. Ключи всегда у барыни.
Ложатся – под подушку кладут.
Хозяев Пирожкова ругала:
