С треском распахнулись створки двери, я рывком заскочил внутрь, но тут же остановился и вытаращил глаза при виде открывшейся картины. Надо сказать, весьма странной. И удивляться было чему.
Возле богато накрытого стола выстроились в ряд пять женщин в сарафанах и платочках, они как раз и пели, а хором дирижировал тучный японец в мундире с капитанским погонами и круглых очках на добродушной и румяной физиономии. Он сидел почему-то не на стуле, а на выкрашенном в защитный цвет ящике, пестревшем многочисленными замками.
Наумов с долей восхищения в голосе ругнулся.
– Ну ничего себе… – в тон ему хмыкнул Свиньин.
Бабы сразу заткнулись и с удивлением на нас уставились. Японец несколько раз вхолостую махнул вилкой с насаженным на нее грибочком и только потом решил обратить на нас внимание. В зале повисла мертвая тишина.
Поставленная на паузу сценка смотрелась весьма забавно. И это мягко говоря. Уж чего-чего, а хоровых пений я здесь не ожидал услышать.
После нескольких секунд оцепенения японец неспешно вытащил из-за воротника мундира белоснежную салфетку, аккуратно промокнул рот и положил ее на стол. А потом с трудом встал и попытался изобразить чинный поклон в русском стиле. Но покачнулся и едва не грохнулся на пол.
– Да он бухой в дым, – опять ахнул Наумов.
Барон д’Айю и остальные просто расхохотались.
Я сам едва не рассмеялся, но быстро взял себя в руки и скомандовал:
– Принимайте болезного. Да пристройте куда-нибудь, пусть проспится. И проверьте остальные комнаты.
Казаки потащили куда-то толстяка, подхватив под руки, а Стерлигов поинтересовался у женщин:
– Пардон, дамы, а что это было?
– Дык… – пожала плечами одна из них, сухенькая невысокая старушка в цветастом платочке. – Мы ить и сами не знаем-то. С утречка японы спрашивали, кто петь горазд, потом вытащили из острога, сюды привели, сначала заставили умыться да платки повязать, а ентот велел петь. Но добрый, не измывался, накормил досыта сначала да водочки вдоволь поднес.
Остальные пьяненько захихикали и активно закивали.
– Шарман, – хмыкнул интендант. – Вот только откуда этот капитан здесь взялся? Возможно, я ошибаюсь, но, по знакам различия, он принадлежит к тому же ведомству, что и я. Только к японскому.
– Увы, не знаю, Алексей Федотович. – Появление толстяка в Дербинском я сам пока никак не мог объяснить, потому что, по показаниям пленных, никаких офицеров здесь и в помине не осталось – все ушли громить нас в Тымово.
Неожиданно со стороны тюрьмы до трактира донеслось несколько выстрелов, я сразу выбросил капитана из головы и помчался к Собакину. К счастью, перестрелка почти сразу закончилась – японскую охрану острога, сдуру удумавшую отстреливаться, тут же перебили.
Тщательное прочесывание никаких дополнительных японцев не выявило – Дербинское полностью перешло в наши руки. Собственно, задача номер один была выполнена, осталось только дождаться пешую часть отряда и караван с гражданскими.
Я сразу выставил посты на всех подходах к поселку, после чего принялся разбираться с местными жителями, запертыми японцами в остроге. Ситуация с ними здесь складывалась примерно как в Тымове, разве что в более мягком варианте. Людей хоть как-то кормили, а казнили только ополченцев с их семьями да каторжников, вернувшихся в тюрьму. Наших солдат в тюрьме оказалось мало – всего девять человек, так как почти всех русских военнопленных японцы уже успели отправить в Александровск, зато разных чинов из тюремного персонала нашлось больше двух десятков. В том числе старший надзиратель Дубина, маленький кривоногий человечек, большая мразь, выпившая у меня немало крови. А точнее, не у меня, а у штабс-ротмистра Любича, что, впрочем, на данный момент одно и то же. Да и другие каторжники натерпелись от него вдосталь.
Немедленно появилось настоятельное желание вздернуть урода, но некоторые обстоятельства заставили меня передумать. Дубина оказался израненным, а точнее, исколотым штыками – как позже выяснилось, надзиратель в одиночку лично оборонял тюрьму и долго не допускал в нее японцев, а когда закончились патроны, пошел врукопашную. Сражался свирепо, даже японцы впечатлились его храбростью и оставили в живых.
– Все пулял из окошек, – докладывала очевидица, та самая старушка из хора. – Матюгался, страсть. Кричал, что вертел японов на… ну вы поняли, вашбродь, на чем вертел. А потом… с саблей как выскочит! Дале что было, не знаю, попрятались мы…
Я кивнул женщине и вошел в камеру. Дубина лежал на нарах, весь завернутый в бинты, как египетская мумия.
Увидев меня, он презрительно скривился и процедил:
– Что, радуешься, каторжная морда? Ну радуйся, радуйся. Я тебя еще на том свете достану…
Я немного постоял с ним рядом, после чего тихо сказал:
– Дурак ты, Игнат Яковлевич. Ой, дурак…
Вот как теперь его вешать? Да, не спорю, редкостная сволочь, а видишь, как повел себя. Н-да… ладно, пусть живет. Я никогда личное с делом не смешивал. Сначала пусть выздоровеет, а там посмотрим.
