Тронулись, цепочкой выстраиваясь друг за другом, и вдруг разом остановили коней, натянув поводья. Впереди послышались людские голоса. Звучали они глухо, неразборчиво, но ясно было, что перекликаются несколько человек. Родыгин взмахнул рукой, подавая знак, и первым круто повернул коня, забирая резко в сторону, в узкую прогалину между деревьями, которая полого опускалась в низину.
Голоса приближались, становились все отчетливей, и вот уже ясно послышалось:
– Да зряшное это дело, все равно что иголку искать. Конь у нее точно есть, за это время к черту на кулички можно ускакать.
– Лихая баба, как она киркой-то… Как яичко голова раскололась!
– Слушай, может, повернем? Чего зря мотаться, да и время к вечеру, а в потемках на выстрел налететь – раз плюнуть.
– Вот баба! Оторви да брось! Верно говоришь – давай поворачивать. Завтра видно будет.
Два всадника остановились на краю полянки, развернулись, и голоса их, удаляясь, снова зазвучали глухо и неразборчиво. Скоро стихли совсем. Родыгин обернулся к Федору, спросил:
– Далеко еще до деревни?
– Рядом, версты три.
– А можно с другого края зайти, чтобы не пересечься с этими… Кто они?
– Да все те же, емельяновские. Я, правда, толком разглядеть не успел, а по голосам не знаю.
– Какую бабу они ищут?
В ответ Федор пожал плечами – откуда мне знать? Он и представить даже себе не мог, что ищут Настю. Первым тронул своего коня и круто взял в сторону. Ехали молча, осторожно, чутко прислушиваясь – не раздастся ли тревожный звук? Но стояла вокруг тишина, нарушаемая лишь птичьими голосами да редкими похрустываниями сухих веток под конскими копытами. Солнце между тем катилось к закату, и на прогалинах вытягивались длинные тени деревьев, переплетались между собой, и становилось сумрачно. Пересекли кедровник, смешанный с ельником, миновали луг с высоким густым разнотравьем и выбрались к подошве высокой горы, усыпанной мелким камнем.
– Добрались. – Федор спрыгнул с седла и огляделся. – Гору сейчас обогнем, а там и деревня, как на ладошке. Думаю, коней здесь надо оставить, пешком по осыпи быстрей дойдем. Ну, а там посмотрим и решать будем – с какого боку плясать начнем.
– Лучше бы без плясок, – хмуро отозвался Родыгин. – Лучше бы по-тихому, если получится. Людей у этого Емельяна, как я понимаю, немало, а у нас всего-навсего четыре штыка.
– Зато штыки какие! – коротко хохотнул Грехов.
Но в ответ ему никто даже не улыбнулся и шутки не поддержали – не до веселья. Все понимали, что дело предстоит далеко не шуточное, а может быть, даже и смертельное. Случайно обнаруженный Анисим, в которого всадили целый заряд картечи и которого пришлось наспех хоронить, еще стоял перед глазами, и ясно было, что встреча с лихими людьми Емельяна душевными разговорами не закончится.
Молча спешились, надели на коней путы и налегке, без поклажи, двинулись в обход горы. Скоро добрались до склона, с которого деревня была хорошо видной, хотя уже и подкрадывались потемки. На единственной улице, которая тянулась вдоль речки, одиноко бродили две коровы и щипали траву. Затем легли прямо на дороге и перегородили ее.
Ни всадника, ни пешего, будто вымерла вся деревня.
Пусто, тихо, тревожно.
– Знаешь избу, где этот Емельян живет? – спросил Родыгин.
– Если с нашего края считать – пятая, – ответил Федор, – вон крыша видная…
– Значит, туда и пойдем. Как стемнеет, так и пойдем. Будем Емельяна брать, а дальше – по обстоятельствам. Ничего другого нам не придумать.
– А вдруг его дома не окажется? – усомнился Звонарев.
– Подождем, когда явится. Должен же домой вернуться!
– Мудрено! – не удержался и съехидничал Грехов. – Придет, не придет, явится, не явится, надо бы еще на ромашке погадать – любит, не любит, к сердцу прижмет, к черту пошлет…
– Или пулю в лоб всадит! – рассердился Родыгин. – Все, Грехов, хватит, не до шуток! Неужели непонятно, что здесь гнездо разбойничье? Настоящее гнездо! Если мы, извиняюсь, сопли жевать будем, все здесь останемся! Никакая полиция после не найдет. Отдыхаем и ждем темноты. Тихо!
Все насторожились, прислушиваясь. Непонятно откуда доносились слабые, глухие звуки. Раздавались они редко, с долгими перерывами – гух! – и стихло. А затем снова – гух! – и опять тишина. Да что за звук? Откуда? Клацнули затворами винтовок, оглядываясь вокруг. Звонарев даже прилег за плоский валун, будто выбрав позицию для стрельбы. Но оглядывались они и всматривались напрасно. Голый склон горы был безлюден, и никакого движения на нем не наблюдалось. Тишина лежала на каменной осыпи, по-особенному умиротворенная, какая бывает только в сумеречный час после заката солнца, когда поздний вечер плавно перетекает в ночь. И вдруг посреди этой тишины коротко и явственно – гух!
Звонарев неожиданно навалился грудью на плоский валун, повернул голову и прижался ухом к шершавому камню.
– Что случилось? – шепотом спросил его Родыгин.
Не отвечая, Звонарев поднял вверх палец, давая знак, чтобы молчали, и продолжал лежать на валуне. Не шевелился, по-прежнему прижимая ухо к камню. Ждал. И дождался – гух!
