Тобольский тюремный замок был довольно-таки новым строением. Его закончили буквально в прошлом году. Тут, в отличие от многих других острогов, виденных мной по пути, имелись мастерские, где арестанты с утра до вечера изготовляли различную продукцию на продажу. Каторжники занимались столярной, резной работой, делали изделия из пеньки и прочее. Помимо труда в мастерских, осужденные в тюрьме привлекались на всякие хозяйственные работы: чистили снег, укладывали дрова, подвозили воду.
«Ну, хоть какая-то цивилизация, — подумал я тогда. — Может, и тут удастся пристроиться к делу, заработать копейку, а не просто тухнуть на нарах».
И это сыграло со мной злую шутку.
Нас, прибывших с этапом, поначалу определили на самую простую хозяйственную работу во дворе — разбирать и укладывать в поленницы огромные кучи привезенных еще по зиме дров. Работа несложная, хоть и муторная, но на свежем воздухе и под присмотром не самых лютых надзирателей. Я работал вместе с Сафаром и двумя другими казанскими парнями, стараясь не отсвечивать и присмотреться к местным тюремным порядкам.
Но долго присматриваться не дали. Уже на второй день, когда мы таскали поленья, к нам неспешно подошла группа арестантов из «старожилов». Вид у них был уверенный, даже нагловатый, одежда почище нашей этапной, и держались они особняком. Возглавлял их невысокий, но широкоплечий тип с плоским, будто расплющенным носом и тяжелым взглядом мутных глаз. Звали его, как я потом узнал, Крюк.
— Слышь, этапники, — пробасил Крюк, останавливаясь перед нами и скрещивая руки на груди. Его дружки встали полукругом, отрезая нам путь. — Прибыли, значит? Ну, здорово. Порядки местные знаете?
— Какие порядки? — настороженно спросил я, выпуская полено из рук. Сафар рядом тоже замер.
— А такие, — ухмыльнулся Крюк. — Новенькие завсегда делятся. Старшим уважение оказывают. У вас деньжата с завода водятся, мы знаем. И сапоги вон какие справили. — Он кивнул на мою обувь. — Не по чину этапному. Так что давай, сымай сапоги, да делитесь деньжатой, она нам нужнее здесь, — осклабился Крюк.
— Ну, поделиться с ближним своим, да еще коли так вежливо просит — мы всегда за, — ухмыльнулся я, внутри кипело бешенство, и я едва сдерживался. Многозначительно переглянувшись со своими товарищами, в их глазах я увидел готовность к драке.
Крюк и его подпевалы на секунду расслабились, криво ухмыльнулись — этапная шелупонь, испугались, сейчас все отдадут. Думали, наверное, сапоги мои примерять будут. Ага, щас! Разбежались!
— Только делиться будем ПО-НАШЕМУ! — что есть силы рявкнул я и, не дожидаясь ответа, метнулся к штабелю дров, где уже заприметил отличное, крепкое березовое полено — как раз по руке. Одновременно с моим криком, тотчас сообразив, что к чему, как по команде рванули и мои товарищи.
Сафар легкой тенью ушел от замаха одного из прихвостней Крюка, нырнул под руку и врезал под дых, а следом и по морде. Амбал согнулся как вопросительный знак и завалился на бок, издавая неприличные хрипы.
Тит, ревя как медведь, попер напролом на второго здоровяка. Тот попытался встретить его кулаком, но Тит, кажется, этого даже не заметил. В следующую секунду он уже сгреб своего противника в медвежьи объятия, поднял над собою и с утробным рыком швырнул на землю. Раздался хруст и такой вскрик, будто кошке на хвост наступили.
Чурис, самый невзрачный из нас, схлестнулся с третьим. И он явно недооценил нашего тихоню, но Софрон, отскочив с неожиданной прытью, пробил ему прямо между ног. От такого «приветствия» бедолага взвыл, а Чурис еще и кулаком добавил для ровного счета. Культурная программа, так сказать.
Все это — секунды.
Крюк, опешивший от такой слаженной и дерзкой атаки, только развернулся ко мне, его лицо исказила ярость.
— Ты, сука этапная! Порву! — взревел он и шагнул ко мне.
А я уже ждал. Полено приятно лежало в руке — увесистое, надежное.
— Поздно пить боржоми, — усмехнулся я.
Когда он оказался на расстоянии удара, я вложил всю силу и злость в замах. Березовое полено со свистом рассекло воздух и с глухим, тошнотворным звуком ударило Крюка прямо по бритой башке. Звук был такой, будто по переспелому арбузу стукнули.
Глаза Крюка закатились. Он не вскрикнул, не охнул — просто как-то нелепо качнулся и мешком рухнул на землю, лицом в грязь и опилки, оставшись лежать неподвижно. Кровь медленно начала расплываться темным пятном вокруг его головы.
«Надеюсь, башка крепкая, — мелькнула не очень добрая мысль. — Хотя…»
Наступила оглушающая тишина. Последний из дружков Крюка, которому я уже примеривался дать поленом, видевший, как его главаря только что «угостили», а товарищей раскидали, резко побледнел, развернулся и дал такого деру, что только пятки засверкали. Видимо, решил, что здоровье дороже.
Мы стояли посреди двора — я с поленом в руке, тяжело дыша, Сафар, Тит и Чурис рядом. У наших ног — поверженный Крюк и его банда в состоянии легкой некондиции. Остальные арестанты, что также работали во дворе, замерли. Кто смотрел с интересом, а кто-то со страхом — видимо, ставили ставки, кто кого.
