– Ваша первая трилогия – «Элемент преступления», «Эпидемия», «Европа» – сконцентрирована вокруг мужчин и выражает их точку зрения на окружающий мир. Вторая трилогия – «Рассекая волны», «Идиоты», «Танцующая в темноте» – посвящена женщинам. Что этот поворот означает для вас лично?
– Я беру самого себя, свою собственную сущность, разделяю на составные части и этими частями наделяю героев своих фильмов. Я рассказываю одну и ту же историю об идеалисте, который либо отказывается от своих идеалов, либо их развивает до предела. И, как правило, получалось так, что женщина продвигалась на этом пути гораздо дальше, чем мужчина.
– Как вы относитесь к мюзиклам?
– Ребенком я много их смотрел. И очень любил. Но никогда не связывал с теми фильмами, которые хотел бы делать. Затрудняюсь определить жанр «Танцующей». Но мне хотелось использовать эмоциональную силу музыки, пения. И в то же время развернуть драматическое действие. Как в «Шербурских зонтиках». Я большой поклонник этого фильма, его чистейшей формы. И очень рад, что у меня сыграла Катрин Денев, – хотя это и получилось случайно. Я чувствую также, что близок восточноевропейским мюзиклам, хотя почти не видел самих этих фильмов. Мне хотелось наложить структуру американского мюзикла на совсем другую социальную группу. Что было только раз – в «Вестсайдской истории».
– В свое время Гостепартамент США запретил продавать этот фильм в соцстраны как антиамериканский. Таким же некоторые называют и вашу картину…
– Не считаю себя вправе критиковать американское общество. Но и не думаю, что я как-то особенно раскритиковал его. Во всяком случае, моей целью это не было. Я делал фильм только на основании собственных представлений об Америке. Меня занимает эта нация, которая словно бы существует для всего мира не в реальности, а в кино. Ну не странно ли, что страна с такой мощью природных и этнических ландшафтов так резко реагирует на критику.
– «Танцующую в темноте», которую вы сделали вместе с Бьорк, вряд ли назовешь актом любви. Скорее это напоминает акт борьбы…
Фон Триер смеется довольно горьким смехом:
– Садомазохистская любовь!
– А как сложились ваши отношения с Денев?
– Катрин написала мне письмо и попросила дать ей маленькую – подчеркивалось, маленькую – роль. С истинно французской скромностью она представила себя как актрису, которая снялась в каких-нибудь двух-трех фильмах. Я ответил, что был бы очень рад с ней работать. И предложил ей в «Танцующей» роль, на которую сначала думал взять тридцатипятилетнюю негритянку. Катрин была воодушевлена идеей сыграть цветную женщину, но потом мы эту роль переделали.
– Считаете ли вы это сотрудничество удачным экспериментом?
– Она была готова к любой импровизации, не пугалась нового, неизвестного. И меня это поражало, особенно когда я думал о том статусе, который она имеет в мировом кино. К сожалению, из-за тех постоянных проблем, которые нам создавала на площадке Бьорк, у меня оставалось слишком мало времени, чтобы общаться с Катрин Денев. И все же мы успели узнать, что у нас есть общий интерес к выращиванию помидоров.
Я в парижском офисе кинокомпании Fidelite, что по-русски означает «Верность». Рабочий стол Озона завален кассетами со старыми французскими фильмами: узнаю на обложках лица Жана Габена, Мишель Морган, Даниель Дарье и других звезд 50-х годов.
– Неужели это и есть тайная страсть авангардиста Озона? Откуда такая любовь к национальной традиции?
– Просто я готовлюсь к новой картине. Ее действие происходит полвека назад, и я смотрю много фильмов того периода. Сценарий написан по пьесе Робера Тома, популярной в те годы, это комедия с криминальным отливом, она много раз ставилась во Франции и, кажется, даже в вашей стране.
– И называлась «Восемь влюбленных женщин». Итак, первый исторический фильм в твоем послужном списке?
– Не забывай: «Капли дождя» – это Германия 70-х годов. Но в принципе да: на сей раз я забрался совсем далеко в историю.
– Ты тогда еще не родился. А все фильмы, что лежат на твоем столе, были очень популярны не только во Франции, но и в России. Потом пришли режиссеры Новой Волны и похерили «папино кино». Неужели ты решил его воскресить?
– Да, деятели Новой Волны заклеймили предков – это считалось хорошим тоном. Как и снимать на улицах, в толпе, использовать непрофессиональных или неизвестных актеров, отображать «поток жизни». Но пришло новое поколение, свободное от диктата этих установок. Теперь мы можем выбирать, и для нас нет табу. Например, свой новый фильм я буду снимать целиком в интерьере. В нем будет восемь женщин разного возраста и, представь, ни одного мужчины.
Озон смеется:
– Я потерял интерес к мужчинам. Теперь я люблю женщин.
– Восемь (или восемь с половиной) – хорошее число для кинематографиста.
– Достаточно восьми. Они соберутся в одном помещении и станут, словно в детективе Агаты Кристи, выяснять, кто из них убийца. Так что единственный мужчина присутствует в картине в виде покойника. В таком фильме обязательно должны играть звезды.
