— ..Вот только?..
Он решился и посмотрел на нее со странной улыбкой, сдерживаемой неожиданной стыдливостью.
— Я бы хотел вас попросить увести с собой Мари. Она останется в Карлате с госпожой Сарой. Видите ли, я очень доверяю сеньору аббату. Я думаю, он удержит Беро д'Апшье и его солдафонов в узде, если придется капитулировать. Но… никогда нельзя знать! И потом… Мари так красива. И она у всех на виду.
— Огромная любовь, которую он испытывал к своей молодой жене, сквозила в его словах. Он так любил свою маленькую Мари, что эта преданность его немного смущала. Этот парижский бродяга с изворотливым умом и слишком проворными руками считал себя недостойным такого чистого и высокого чувства. И он едва решался это чувство выразить.
— Я уведу Мари, — решила Катрин, подойдя к нему и братски обняв. — Я уведу, если только она согласится следовать за мной, в чем я совсем не уверена. Мари вас любит. Жосс. Ей нелегко будет решиться вас покинуть…
— Один раз, — сказал он со смущенной улыбкой, я воспользуюсь властью мужа. Я надеюсь, что она послушается… особенно если вы ей тоже прикажете…
Эта просьба-приказание позабавила Катрин.
— Я сделаю, как вы хотите, Жосс! Мари последует за мной, будьте спокойны!
— Я успокоюсь только тогда, когда она будет далеко отсюда.
Когда спустилась ночь, колокол аббатства прозвони, отходную за упокой мужественной души мессира Дона де Галоба и трех других умерших, павших, как и он, во время обороны Монсальви.
Потом, когда плиты замковой часовни опустились на могилу старого учителя фехтования, который много лет вложил маленький деревянный меч в руки мальчика Арно, те кто не нес службы на стенах, отправились по домам, чтобы немного передохнуть и поблагодарить Бога за этот день жизни. Катрин со своими домашними вернулась к себе в замок и занялась приготовлением к путешествию.
Аббат Бернар отправился вслед за владелицей замка. Они расположились в большом зале перед камином, как часто поступали в те времена, когда сеньор Монсальви был дома. Но в этот вечер Катрин и аббат были одни. Они сидели на высоких эбеновых креслах, при свете нескольких свечей. Вокруг них затаились глубокие тени. Огромный пустой зал… настолько пустой и темный в своих дальних глубинах, что Катрин показалось, что она уже далеко отсюда.
Какое-то время они хранили молчание, наблюдая за пламенем в камине. Снаружи шумы города и шумы войны стихли. Слышались только крики и отзывы часовых на стенах и песни, доносившиеся из лагеря врага: там вовсю шел кутеж после налета и грабежа возле Жюнака, который, должно быть, принес много наживы. Для Катрин это был канун боя…
Скоро она наденет штаны, сапоги и короткую, стянутую на талии мужскую куртку, перепояшется широким кожаным поясом, повесит на него кожаный кошелек с золотом… совсем немного, кое-что из украшении, но среди них обязательно будет изумруд с гербом Иоланды Арагонской, с которым она никогда не расставалась. Ведь аббату Бернару, если придется вступить в переговоры, надо будет до отказа набить кошелек вора Беро. Может быть, ему удастся заставить наконец убраться этого стервятника? Все богатства замка должны быть на этот случай в его распоряжении… Катрин первая нарушила молчание, которое становилось тягостным.
— Вы пообещали рассказать историю, — сказала она осторожно. — Мне кажется, уже пора…
У нас еще долгих два часа, но вы правы: пора…
И словно молчание ему было нужно только для того, чтобы подобрать слова, аббат Бернар немедленно начал:
— Наш город, вы знаете, уже давно является вольным «Пастырским поселением. Эту землю с четырех сторон окружают четыре провансальских креста, повернутые к четырем частям света. Таким образом, был воздвигнут барьер великодушия и милосердия перед жестокостью и дикостью. Жертвы войны, бедняки, воры и несчастные, гонимые судьбой находили здесь укрытие, поддержку и передышку перед тем, как продолжить трудную дорогу, если только они решили остаться. Мы всегда считались святым местом или должны им быть.
Но на самом деле мы больше не являемся горой спасения, святой горой, возвышавшейся сбоку Оверни, этой старой землей — пристанищем, куда во все времена люди, пор следуемые неверными, будь то нормандец или сарацин, стекались в поисках укрытия. Затем были открыты многочисленные монастыри между Лиманем и Руэргом, но мы считались самым священным местом… и самым скрытным.
Все началось очень давно, еще до того, как почтенный Гобер основал этот монастырь как убежище на опасной дороге для спасения заблудившихся путешественников и мятущихся душ.
Однажды декабрьским вечером, в конце 999 года, когда страна была еще единой и со всей Европой с ужасом ждала, когда пробьет роковой Тысячный Год, объявленный годом конца мира, сюда прибыл один человек — путешественник. Он назывался Мандюльф, и шел он из Рима…
