— Возможно, и революция, так как простые люди примут в ней участие. Скажите монсеньеру, чтобы он хорошо подумал, прежде чем наносить удар графу… Если он это сделает, то нанесет удар по всей стране. Может быть, все это стоит воплей жены мясника, разжиревшей на золоте предательства.
Страсть пажа понравилась прево. Он отвесил ему такой хлопок по спине, что тот согнулся.
— Кровь Христова! Вы прекрасный адвокат, мессир де Рокморель! Вы не очень похожи на своих братьев, но по крайней мере так же горячи. Я все в точности передам… тем более что сам люблю отчаянных Монсальви — и его и ее. Оставайся здесь, мальчик, спи, набирайся сил и присматривай за своей госпожой. Я вернусь сегодня вечером посмотреть, как она, и сообщить о положении наших дел.
Он направился к выходу и услышал, как стонет лестница под внушительной массой мадам Ренодо, которая поднимала с пыхтением свои двести фунтов. На пороге Тристан обернулся и нахмурил брови:
— Стоит убедить ее не раскрывать перед коннетаблем и его пэрами… семейных связей с этим проклятым Легуа. Ни одна душа при Дворе не знает, что она из простонародья. Для славы и престижа Монсальви лучше, если и впредь это останется тайной.
Беранже пожал плечами.
— А я думал, что дворянство — это болезнь! — бросил он насмешливо.
— Без сомнения! Но она — единственная, от которой люди отчаянно не хотят выздоравливать. И ты даже не можешь себе представить, насколько те из них, кто особенно ею поражен, презирают людей здоровых.
Полагая, что присутствие в Париже графини де Монсальви может заставить рассерженных овернцев выйти из их убежища, Тристан Эрмит поспешил сообщить им эту новость.
Покинув гостиницу Орла, он прямиком отправился в кабачок Большого Стакана, рядом с Гревской площадью, где больше не подавали жаркое из ежа, коровье вымя или «лесного угря в желе», как во времена великого голода. Но стол оставался скудным. Однако белое сухое вино было несравненным, и оба Рокмореля в сопровождении неразлучного Гонтрана де Фабрефора быстро оценили его по достоинству.
Поступая таким образом, прево учитывал как интересы своего хозяина, надеясь вынудить мятежников покинуть их нору, так и интересы своих друзей Монсальви, снабжая Катрин мощной охраной на случай, если придется столкнуться с Ришмоном.
Встреча была короткой. Советы, которые дал Тристан, были достойно приняты, как и подобает среди дворян, И, когда он собрался уходить, все стали дружески хлопать его по спине — от Рено Рокмореля до длинного, пахнущего вином Фабрефора, который на мгновение сжал его в объятиях и назвал своим «добрым братом». Договорились о встрече на следующее утро.
Нанеся этот визит, Тристан отправился в Турнельский отель[73], изысканную резиденцию герцогов Орлеанских, и увиделся с высоким лицом, на поддержку которого рассчитывал в сложившихся обстоятельствах. Он вышел через полчаса и, фальшиво напевая какую-то застольную песню, повернул лошадь к отелю Дикобраза, в то время еще владение герцога Бургундского, но этот отель Филипп Добрый подарил коннетаблю взамен его отеля де Ришмон, находившегося на улице Отфей, вблизи от Кордельеров, который был у него конфискован в 1425 году и от которого почти ничего не осталось.
Его активные действия имели на следующее утро весьма серьезные последствия. Когда колокола Сент-Катрин-дю-Валдез-Эколье прозвонили терцию[74], мэтр Ренодо спросил себя, не пора ли забаррикадировать окна и двери и приготовиться к осаде. Дело в том, что эскадрон мощных першеронов высадил у порога трактира группу молодых дворян с румяными и загорелыми лицами, в высшей степени шумных.
Они говорили все разом, голосами, которые могли заглушить грозу в горах или рев медведя. По их акценту трактирщик понял, что они — овернцы. Некоторые из них впервые покинули свои земли ради освобождения Парижа и говорили только на местном диалекте — старом овернском языке, в котором так хорошо перемешались гранит и солнце.
Но речь двух блондинов-гигантов была столь же правильна, сколь безапелляционна. С легкостью, как будто это была простая корзина, Амори де Рокморель схватил Ренодо и аккуратно внес в помещение его трактира доверительным тоном внушая немедленно предупредить де Монсальви в том, что ее эскорт готов проводить ее к коннетаблю.
Трактирщик и не собирался протестовать и, не желая продолжения этого по меньшей мере болезненного обращения со своей особой, спрыгнул со стола, куда его посадил рыцарь, с мокрым от слез лицом бросился к лестнице, не заметил ступеньки, растянулся, принеся ущерб своему носу, и, плача, исчез на верхнем этаже. Но ему не пришлось исполнить свое поручение, так как он встретился с молодой женщиной уже на пороге лестницы. Она улыбнулась ему:
— Скажите им, что я спускаюсь, мэтр Ренодо. Было совершенно бессмысленно вас посылать: они производят такой шум, что только глухому в целом квартале не стало в этот час известно, что я должка отправиться к монсеньеру, де Ришмону. Но я прошу простить рыцарям их грубое поведение.
