Катрин не выходила, кроме тех случаев, когда с госпожой Ригобертой отправлялась на заре к мессе в соседнюю часовню якобинцев. Заточив себя в четырех стенах дома Жака Кера, довольствуясь маленьким садом для прогулок, она страшилась как нищих, тащившихся по улицам и неустанно требовавших милостыню, часто сопровождавших свои просьбы угрозами, так и знакомых, которые могли появиться. Она считала себя изгнанницей и не хотела встречаться ни с кем, даже с лучшими друзьями, такими, как, например, графиня де Пардяк, Элеонора де Бурбон, супруга Бернара-младшего, оказавшая в Карлате приют ее детям. С ее стороны это не было ни неблагодарностью, ни безразличием, она просто не хотела кого-либо компрометировать. Пока король ее не простил, она не могла быть уверена в будущем, и если не будет вынесено оправдание, естественно, что еще, кто поддерживал Монсальви и его жену, могут подвергнуться порицанию и заслужить гнев короля.
«Как хочет король, так хочет закон…»— гласила старая пословица, и Катрин, находясь вне закона, не хотела подводить своих друзей. Исключение составлял один Жак, но он ее любил, и она могла попросить его помощи так же открыто, как если бы просила брата. Кроме того, он бы не позволил ей поступить иначе. Но единственная помощь, на которую надеялась Катрин, не шла.
Каждое утро она, едва встав с постели, подбегала к окну и смотрела на главную башню замка в надежде, что сегодня на ней появится большое знамя голубого, пурпурного, белого и золотого цветов с Иерусалимским крестом — ламбелью[87] Сицилии, лилией Анжу и вертикальными полосами Арагона — знамя Иоланды, ее покровительницы.
Но на стене, рядом с медленно шагающими, вооруженными длинными алебардами стражниками все еще вяло развевался флаг, где на красном фоне были изображены три золотые пряжки — герб сира де Гравиля, главного командира арбалетчиков Франции и временного управляющего замка.
И Катрин, заточенная в конторе, общалась только со старой женщиной. Она чувствовала себя здесь более отрезанной от мира, чем в монастыре, куда хотела удалиться. Казалось, само время остановилось…
Но внезапно все пришло в движение. За два дня до свадьбы, 22 июня, появился Жак во главе группы людей, нагруженных благоухающими тюками: пряностями, без которых не обходилось ни одно празднество. По течению Шера[88] подходили баржи, груженные дичью и угрями, из лесов и прудов Солони[89].
При виде Жака у Катрин часто забилось сердце. Его вытянутые черты, бледность говорили о неустанном труде и бессонных ночах. Он улыбнулся и поцеловал ее, но его улыбка была грустной, а губы холодны. С ним приехали Готье и Беранже. Восторг от путешествия был написан на их сияющих лицах и блестящих глазах. Катрин хотела обидеться на них, но паж, подчиняясь порыву, бросился к ней, как только соскочил с лошади, оттолкнув при этом Жака без малейшего стыда.
— Госпожа Катрин! — завопил он. — Мы привезли известия! Монсальви освобожден! Бедро д'Апшье и его сыновей прогнали!
Владелица замка радостно вскрикнула и схватила подростка за плечи.
— Ты говоришь правду? Ты не ошибся? О Боже! Это невероятно. Но как вы узнали?
Она трясла Беранже, как грушу, словно хотела вытрясти из него новости. Но Жак вмешался.
— Минуту! — сказал он строго. — Не так все просто, и вы не правы, Беранже, что представляете вещи таким образом. Да, Монсальви освобожден, но все не так превосходно, как вы пытаетесь рассказать.
— Но и не так мрачно, как вы думаете, мэтр Кер, — возразил Готье, который был почти так же возбужден, как и его товарищ. — Госпожа Катрин должна сразу узнать добрую новость, что бандиты ушли, а город восстанавливается.
— Это действительно хорошо, но вы говорите слишком много и слишком быстро. Радость хороша, когда она полная.
— Во имя Неба! — воскликнула Катрин. — Прекратите спорить и препираться. Я не могу ждать и хочу знать сию же секунду, что вам известно. И прежде всего от кого у вас известия?
— От гонца, прибывшего в Бурж три дня назад. Он случайно налетел на дозор Вилла — Андрадо. Раненный в плечо, он все же смог спастись и спрятаться в лесу, где и оставался в течение трех ночей, перед тем как снова пуститься в путь. Он потерял много крови, но провидению было угодно, чтобы он упал почти перед дверями дома моего тестя Ламбера де Леодепара. Перед тем как потерять сознание, он произнес имя Монсальви, и Ламбер, зная о тех узах, которые нас связывают, в тот же час дал мне знать. Благодарение Богу, нам удалось привести в чувство раненого, подкрепить силы…
— Кто его послал? Мой муж? Аббат Берна? де Кальмон?
Ни тот, ни другой. Гонец ехал из Бургундии. Его послала ваша подруга, графиня де Шатовилен, с письмом, которое я вам привез.
— Я не понимаю ничего из того что вы говорите, Жак. Каким образом гонец Эрменгарды мог прибыть из Монсальви?
— Если бы у вас было немного терпения! Человек, конечно, был послан в Монсальви графиней. Он вас не нашел, но аббат Бернар и брат этого мальчика, сир де Рокморель, ему сказали, что вы должны в настоящее время находиться в Type. Так как послание было срочным, он снова уехал.
