– Я и не думаю его осуждать, – ответил я. – И даю вам слово, я рад, что у вас стало легче на душе, а если я и приуныл, что, должно быть, видно по моему лицу, то согласитесь, что сегодня неподходящий день для примирений и что люди, стоящие у власти, – совсем не те, с кем можно поладить. Я все еще не могу опомниться после встречи с Саймоном Фрэзером.
– О, как можно их сравнивать! – воскликнула она. – И кроме того, не забывайте, что Престонгрэндж и мой отец Джемс Мор – одной крови.
– В первый раз об этом слышу, – сказал я.
– Странно, как мало вы вообще знаете, – заметила Катриона. – Одни называют себя Грантами, другие Макгрегорами, но все принадлежат к одному клану.
И все они сыны Эпина, в честь которого и названа наша страна.
– Какая страна? – спросил я.
– Моя и ваша, – ответила Катриона.
– Как видно, сегодня для меня день открытий, – сказал я, – ибо я всегда думал, что моя страна называется Шотландией.
– А на самом деле Шотландия – это страна, которую вы называете Ирландией, – возразила она. – Настоящее же, древнее название земли, по которой мы ходим и из которой сделаны наши кости, – Эпин. И когда наши предки сражались за нее с Александром и римлянами, она называлась Эпин. И до сих пор так называется на вашем родном языке, который вы позабыли!
– Верно, – сказал я, – и которому я никогда не учился. – У меня не хватило духу вразумить ее относительно Александра Македонского.
– Но ваши предки говорили на нем из поколения в поколение, – заявила она, – и пели колыбельные песни, когда ни меня, ни вас еще и в помине не было. И даже в вашем имени еще слышится наша родная речь. Ах, если бы мы с вами могли говорить на этом языке, вы бы увидели, что я совсем другая! Это язык сердца!
Дамы угостили меня вкусным обедом, стол был сервирован красивой старинной посудой, и вино оказалось отменным; очевидно, миссис Огилви была богата. За столом мы оживленно болтали, но, заметив, что солнце быстро клонится к закату и по земле потянулись длинные тени, я встал и откланялся. Я уже твердо решил попрощаться с Аланом, и мне нужно было найти и осмотреть условленное место при дневном свете. Катриона проводила меня до садовой калитки.
– Долго я вас теперь не увижу? – спросила она.
– Мне трудно сказать, – ответил я. – Быть может, долго, а быть может, никогда.
– И это возможно, – согласилась она. – Вам жаль?
Я наклонил голову, глядя на нее.
– Мне тоже, и еще как, – сказала она. – Мы мало виделись с вами, но я вас высоко ценю. Вы храбрый и честный; со временем вы, наверное, станете настоящим мужчиной, и я буду рада об этом услышать. Если даже случится худшее, если вам суждено погибнуть… что ж! Помните только, что у вас есть друг. И долго-долго после вашей смерти, когда я буду совсем старухой, я стану рассказывать внукам о Дэвиде Бэлфуре и плакать. Я расскажу им, как мы расстались, что я вам сказала и что сделала. «Да сохранит и направит вас бог, так будет молиться ваша маленькая подружка» – вот что я сказала, и вот что я сделала…
Она схватила мою руку и поцеловала ее. Это так меня поразило, что я вскрикнул, словно от боли. Лицо ее зарделось, она взглянула мне в глаза и кивнула.
– Да, мистер Дэвид, – сказала она, – вот что я думаю о вас. Вместе с поцелуем я отдала вам душу.
Я видел на ее лице воодушевление и рыцарский пыл смелого ребенка, но не больше того. Она поцеловала мне руку, как когда-то целовала руку принцу Чарли, в порыве высокого чувства, которое неведомо людям обычного склада. Только теперь я понял, как сильно я ее люблю и какой трудный путь мне еще нужно пройти для того, чтобы она думала обо мне, как о возлюбленном. И все же я чувствовал, что уже немного продвинулся на этом пути и что при мысли обо мне сердце ее бьется чуть чаще, а кровь становится чуть горячее.
После великой чести, которую она мне оказала, я уже не мог произнести какую-нибудь обычную любезность. Мне даже трудно было говорить: в голосе ее звучало такое вдохновение, что у меня готовы были хлынуть слезы.
– Благодарю господа, что вы так добры, дорогая, – сказал я. – Прощайте, моя маленькая подружка. – Я назвал ее так, как она назвалась сама; затем поклонился и вышел за калитку.
Путь мой лежал по долине вдоль реки Лит, к Стокбриджу и Силвермилзу. Тропинка бежала по краю долины, посреди журчала и звенела река, низкое солнце на западе расстилало свои лучи среди длинных теней, и с каждым извивом тропы передо мной открывались все новые картины, точно за каждым поворотом был новый мир. Думая об оставшейся позади Катрионе и ждавшем меня впереди Алане, я летел, как на крыльях. Мне бесконечно нравились и здешние места, и этот предвечерний свет, и говор воды; я замедлил шаг и огляделся по сторонам. И потому, а также по воле провидения – увидел недалеко позади себя в кустах рыжую голову.
