Переписка бумаг была скучным и утомительным занятием, тем более, что речь там, как я сразу же увидел, шла о делах совсем не спешных, и мне было ясно, что это только предлог меня задержать. Едва закончив работу, я вскочил в седло и, не теряя времени, ехал до темноты, а когда меня застигла ночь, остановился в каком-то доме близ Элмонд-Уотер. Еще затемно я снова был в седле, и лавки в Эдинбурге только открывались, когда я с грохотом проскакал по Уэст-Бау и осадил лошадь, от которой валил пар, у дверей дома генерального прокурора. При мне была записка Дойгу, доверенному милорда, от которого, как говорили, у него не было тайн, весьма достойному и простому человеку, толстенькому, самонадеянному и пропахшему табаком. Он уже сидел за конторкой, выпачканной табачной жвачкой, в той самой приемной, где я случайно встретился с Джемсом Мором. Он прочел записку истово, словно главу из Библии.
– Гм, – сказал он. – Вы несколько запоздали, мистер Бэлфур. Птичка улетела – мы ее выпустили на волю.
– Вы освободили мисс Драммонд? – воскликнул я.
– Ну да, – ответил он. – А зачем нам было ее держать, подумайте сами? Кому охота подымать шум из-за ребенка.
– Где же она? – спросил я.
– Бог ее знает! – сказал Дойг, пожимая плечами.
– Наверное, она пошла домой к леди Аллардайс, – сказал я.
– Очень может статься, – согласился он.
– Так я скорей туда, – сказал я.
– Не хотите ли пожевать чего-нибудь перед дорогой? – спросил он.
– Нет, не хочу ни пить, ни есть, – сказал я. – Я напился молока в Рато.
– Так, так, – сказал Дойг. – Ну, по крайности оставьте лошадь и пожитки, квартировать ведь, небось, тут будете.
– Ну нет, – сказал я. – В такой день ни за что не пойду на своих двоих.
Дойг выражался очень простонародно, и я вслед за ним тоже заговорил на деревенский манер, право же, гораздо проще, чем я здесь написал; и я чуть не сгорел со стыда, когда чей-то голос у меня за спиной пропел куплет из баллады:
Седлайте, друзья боевые мои,
Коня вороного скорей,
И я полечу на крыльях любви
К красавице милой моей.
Я обернулся и увидел молодую девушку в утреннем платье, которая спрятала руки в рукава, как бы желая этим удержать меня на расстоянии. Но взгляд ее был приветлив, это я почувствовал сразу.
– Позвольте мне выразить вам мое почтение, мисс Грант, – сказал я, отдавая поклон.
– И мне также, мистер Дэвид, – отозвалась она и низко присела передо мной. – Я хочу напомнить вам старую-престарую поговорку, что месса и мясо никогда не помеха мужчине. Мессу я не могу вам предложить, потому что все мы добрые протестанты. Но съесть кусок мяса я вам настойчиво советую. Я же тем временем, думается, сумею рассказать вам кое-что небезынтересное, ради чего стоит задержаться.
– Мисс Грант, – сказал я, – и без того я у вас в долгу за несколько веселых и, как мне кажется, очень добрых слов на листке бумаги без подписи.
– Без подписи? – переспросила она с очаровательной задумчивостью, словно силилась что-то вспомнить.
– Если это не так, я вдвойне разочарован, – продолжал я. – Но у нас, право, еще будет время поговорить об этом, ведь отец ваш любезно предложил мне пожить некоторое время под одной крышей с вами. Но в данную минуту дурак не просит у вас, ничего, кроме свободы.
– Вы так нелестно отзываетесь о себе, – заметила она.
– Мы с мистером Дойгом рады принять еще более нелестные прозвища, если только их выведет ваше искусное перо, – сказал я.
– Мне снова приходится восхищаться скромностью мужчин, – заметила она. – Но если вы отказываетесь от еды, ступайте немедля. Тем скорей вы вернетесь, ведь дело у вас дурацкое. Ступайте, мистер Дэвид. – И она открыла передо мной дверь.
Вскочив на коня, он воскликнул: "Клянусь,
Меня средь лесов и полей
Ничто не удержит, пока не примчусь
К красавице милой моей".
Я не заставил ее повторять разрешение дважды и оценил строки, приведенные ею, уже по дороге в Дин.
Старая леди Аллардайс гуляла по саду одна, в высоком чепце, опираясь на черную, отделанную серебром трость. Когда я спешился и подошел к ней с почтительным поклоном, она вдруг покраснела и высоко вскинула голову, как мне показалось, с величием настоящей императрицы.
– Что привело вас к моему скромному порогу? – воскликнула она тонким голосом, слегка в нос. – Я бессильна его защитить. Все мужчины из моей семьи умерли и лежат, в земле. У меня нет ни сына, ни мужа, который встал бы у моей двери. Всякий бродяга может дернуть меня за бороду, и самое ужасное, – добавила она словно бы про себя, – что у меня и вправду есть борода.
Я был рассержен таким приемом, а от последних ее слов, похожих на бред сумасшедшей, едва не лишился дара речи.
– Видимо, я имел несчастье чем-то навлечь на себя ваше неудовольствие, сударыня, – сказал я. – И все же я беру на себя смелость спросить, где мисс Драммонд.
Она бросила на меня испепеляющий взгляд, плотно сжав губы, так что вокруг них разбежались десятка два морщинок; рука, сжимавшая трость, дрожала.
– Да это верх наглости! – вскричала она. – Ты спрашиваешь о ней у меня? Господи, если б я сама знала!
– Так ее здесь нет? – воскликнул я.
